Хан Дондук учил жену зло и жестко. Ни слова не проговорил, только дал понять – сила за ним. И красавица Джан, поспешно утирая выступившие слезы, бормотала на своем языке: «Ты – мой господин! Я – твоя раба!». В 1731 году кабардинская княжна стала женой наследника калмыцкого хана.
Девочек в семье не считали. Когда они родились, не записывали. Важны были только сыновья, а вот если появлялась дочь, то ее сразу отсылали к нянькам. Вот и Джан почти не знала материнской любви: всю свою ласку княгиня расточала мальчикам.
Глаза у нее были большие, чёрные, беспокойные. Когда калмыцкий хан начал присматривать жену для своего внука, то выбор пал на Джан. И хороша, и происхождения подходящего! На тот момент Дондук был женат, да неудачно: его супруга, Солома, казалась ему ледяной статуей. С брачного ложа он уходил злой: и что за женщина такая, что не способна дать радость и тепло?
— Хороша Джан, — удовлетворённо говорил калмыцкий хан Аюка, — будет женой моему Дондуку.
Противиться его воле в Кабарде не посмели, так что в 1731 году сыграли свадьбу. Юная, испуганная, завернутая в меха Джан, тряслась в своей повозке, чтобы предстать перед очами Дондука. А потом сложили легенду: когда она выходила ему навстречу, то споткнулась и распростёрлась прямо перед его ногами. И вид этой покорной, раболепствующей женщины так понравился будущему правителю, что он радостно прищелкнул языком.
На свадебном пиру ей полагалось плакать. Джан лила слезы совершенно искренне: ее оторвали от родного дома, и новые люди не нравились ей. Зато потом к ее ногам сложили щедрые дары. Аюка пожаловал несколько ожерелий и замечательных меховых шуб, муж – целые горы золота. Она почти уснула, когда Дондук пришел к ней. И снова ее покорность пришлась по вкусу.
Их первый сын, Рондул, появился на свет в том же самом году. Затем Додьби и Ассарай… Еще год спустя Дондук стал наместником Калмыцкого ханства, а после – благодаря своему влиянию и уму! – сумел примирить двух родственников со стороны жены. Поскольку крымские татары досаждали Кабарде, то Дондук предпринял против них поход, и он оказался успешным. А в его отсутствие красавица ханша держала власть в своих руках.
— Свет моих очей, сладость моя! – говорил ей хан Дондук.
Она уже не была той испуганной девчонкой, что в самом начале. Джан осмелела, приобрела влияние на мужа, говорила теперь неторопливо, с расстановкой. Знала: каждое ее слово ловят! Рождение сыновей только укрепило ее позиции, но… у Дондука имелись соперники. Хан Аюка, ушедший в Вечность, после себя оставил не только внука, но и других детей.
Весной 1741 года Дондук занемог.
— Извели. – шептали ханше.
И она, согласно кивая, была вынуждена признать: в этом есть здравое зерно! Вдова хана Аюки, надменная Дармабала, не раз давала понять – она считает власть внука незаконной. Вот поэтому, судя по всему, по ее приказу и подмешали что-то в питье мужа Джан… Он покинул этот мир, и его семья сжалась в комок: что-то будет!
— Мой сын станет править, — объявила Дармабала.
Ей пришлось спасаться бегством – иначе шатры вспыхнули бы огнем. Молодая ханша с сыновьями нашла приют у своей родни в Кабарде. А оттуда начала отправлять вести бывшим соратникам мужа: кого-то умоляла, где-то угрожала….Многие были готовы подчиниться ей, исключительно из уважения к покойному Дондуку.
Но вот русское правительство посчитало более перспективным сына Дармабалы. Междоусобица развернулась настолько нешуточная, что противники сошлись в настоящем бою.
— Тот, кто поможет моему сыну взять трон, я буду женой! – провозгласила Джан.
И соплеменники одобрительно загудели. Красавица, вдова хана, дочь хана – это же лакомый кусок! В следующей битве сын Дармабалы был повержен и погиб. Ликующая Джан велела срочно привезти к ее дому всех оставшихся детей Дармабалы и внуков, если таковые имеются. Не было никаких сомнений, чем продиктовано такое требование.
— Да она утопит эти земли в красном! – возмущался астраханский губернатор.
Он состоял в постоянной переписке с русской императрицей и получал от нее приказания напрямую. Когда Джан разошлась, по мнению губернатора, ее велили остановить. Привести в чувство. Новым правителем в Астрахани спешно назначили Василия Татищева – верного, смелого и очень хитрого. Он же сделал выбор не в пользу ханши Джан, а провозгласил наследником калмыцких земель племянника ее мужа… И гордая рассвирепевшая ханша поклялась отомстить.
Не было никаких сомнений, что ханша и дальше будет действовать решительно. Татищеву дали распоряжение: арестовать женщину, но он медлил, щадя ее гордость. Просил одуматься. Но, когда Джан демонстративно отбыла в свои владения, приставил к ней своих людей.
— Она ведет переписку с персидским шахом, — замирая от страха, сообщали люди Татищева.
Джан, действительно, готовила нападение со стороны персов. Попутно подговаривала родню, что бы та помогла ей установить власть на юге. Но семья отказалась наотрез. А переписка Джан с персами стала поводом для того, чтобы отправить ее под замок. Только на этот раз молодую женщину с детьми не оставили в родных землях, а направили сразу в Петербург: пусть императрица сама решает, что делать с этой бунтаркой!
В конце 1743 года ханша Джан предстала перед очами государыни Елизаветы Петровны. Была скромна, не поднимала очей, кланялась низко-низко и всем своим видом выражала покорность.
— А ты умна, — усмехнулась дочь Петра Первого. – Что хочешь, говори.
— Веру твою хочу принять. – проговорила Джан. – Стать с тобой одной крови.
И снова рассмеялась императрица.
— Веру? Ну, будь Верой!
16 декабря 1744 года ханша Джан стала княгиней Верой Дондуковой. Вместе с ней приняли крещение и ее сыновья. Говорили, что таким способом калмыцкая правительница сохранила жизнь себе и детям. Императрица подарила ей дворец на Фонтанке и закрепила за ней владения в улусе, которые прежде были спорными. Это давало княгине Вере очень хороший ежегодный доход.
Так, от этой самой ханши, и пошел род Дондуковых. Особенно прославился полковник князь Алексей Дондуков (прирожденный Додьби). Верно служил императрице Елизавете Петровне, а потом – Екатерине Второй. До последнего своего вздоха.
Джан-Вера покинула этот мир 2 июня 1777 года.
