В 1912 году, за два года до Первой мировой войны и за пять лет до революции, на выставке «Мира искусства» появилась картина, которую устроители повесили над входной дверью — «как знамя, вокруг которого можно объединиться».
Это было «Купание красного коня» Кузьмы Петрова-Водкина. Полотно, задуманное как скромная жанровая сцена, превратилось в один из самых загадочных и пророческих образов русского искусства XX века.

Летом 1912 года Петров-Водкин работал на хуторе «Мишкина пристань» в Саратовской губернии, неподалёку от родного Хвалынска. Замысел был почти этнографическим: художник хотел написать обычное купание лошадей и мальчишек на Волге.
В автобиографической книге «Пространство Эвклида» он вспоминал: «В деревне была гнедая лошадёнка, старая, разбитая на все ноги, но с хорошей мордой. Я начал писать купание вообще».
Однако по мере работы бытовой сюжет переставал удовлетворять художника. «В процессе работы я предъявлял всё больше и больше требований чисто живописного значения, которые уравняли бы форму и содержание», — признавался Петров-Водкин. Он сознательно двигался от натурной зарисовки к обобщённо-символическому образу.
Существовало и внешнее впечатление, подтолкнувшее мастера к смелому цветовому решению. За год до этого его ученик Сергей Калмыков показал академическую работу «Купание красных коней» с рыжими лошадьми и желтоватыми купальщиками. Кроме того, в 1910-е годы реставраторы расчистили от позднейших наслоений псковские и новгородские иконы XIV–XVI веков, и художники впервые увидели их в первозданном ярком колорите. На этих иконах Петрова-Водкина поразил именно образ красного коня…

*

Композиция работы построена на нескольких радикальных живописных решениях. Петров-Водкин отказывается от линейной перспективы: линия горизонта закругляется, водоём воспринимается почти как чаша, а зритель смотрит на сцену одновременно сбоку и сверху.
Эта сферическая перспектива, которую художник считал отражением «единого целого космоса», вовлекает удалённые планы в орбиту картины и придаёт сцене вселенский, а не бытовой масштаб.
Художник строит картину на столкновении крупных пятен открытого цвета, отказываясь от тонких тональных переходов и пленэрных рефлексов. Красно-оранжевый конь, бледно-золотистое тело юноши, сине-зелёная вода и охристый песок образуют напряжённое единство. Сам художник был убеждён, что каждая национальная культура имеет свой цвет, и цветом России считал именно красный — «дополняющий зелень полей».

Всадник вызывает ассоциации с Георгием Победоносцем — традиционным для русской иконописи образом победы добра над злом. Но есть и другой смысловой слой. Исследователи отмечают разительный контраст между мощью коня и хрупкостью юноши.
В процессе работы мальчик из мускулистого и крепкого превратился в «бледного, худого, физически слабого, томного юношу», а конь, наоборот, стал огромным, «намеренно укрупнённым» — его тело «как бы не вмещается в картину». Это противопоставление слабого всадника и неукротимой стихии и составляет, по мнению исследователей, сложное смысловое ядро картины: кажется, что в какой-то момент конь может выйти из-под контроля.
Коня Петров-Водкин писал с жеребца по кличке Мальчик, обитавшего на хуторе. А вот всадник имеет два возможных прототипа. Судя по переписке художника, для образа подростка он использовал черты своего любимого кузена Шуры — Александра Ивановича Трофимова.
Однако ученик Петрова-Водкина Сергей Калмыков утверждал, что моделью для главного персонажа был именно он, и писал об этом в дневниках. Калмыков, как уже упоминалось, и сам вдохновил мастера своей ранней работой с красными конями, так что его роль в истории картины (и как возможного натурщика, и как катализатора замысла) остаётся предметом дискуссии.

Реакция на картину на выставке «Мира искусства» в 1912 году была полярной. С одной стороны — жёсткое неприятие. Художник и критик Николай Кравченко, сторонник Репина, писал: «Разве это безобразное красное пятно в виде силуэта лошади и уродливо нарисованной фигуры голого всадника… искусство, живопись? Эта противная, режущая глаза, уродливая во всех отношениях красная тряпка… Такую штуку стыдно посадить даже на крыше конюшни».
С другой — восторженное признание. Критик Всеволод Дмитриев назвал картину «совершенно уникальной, гениальной», отметив, что всем, кто её увидел, она показалась знаменем, вокруг которого можно сплотиться. Художественный критик Дмитрий Философов защищал Петрова-Водкина: «Он, по существу, мастер “фундаментальный”, большого размаха… “Купание красного коня” требует другого окружения, громадных стен, громадного скопления людей единой культуры».
Даже Илья Репин, годами критиковавший Петрова-Водкина и называвший его работы «возмутительным безобразием неуча», по свидетельствам, долго стоял перед полотном и в итоге произнёс: «Талантище!».

После революции 1917 года красный конь приобрёл новое прочтение — как символ революции и грядущих перемен. Картина стала восприниматься как пророческая: «совсем скоро в красный цвет окрасит весь мир Первая мировая война, революция…».
Исследователи подчёркивают синтетическую природу полотна: Петров-Водкин соединил традиции русской иконы, ранних итальянских фресок и неоклассической традиции. Холодные цвета воды и округлые линии берега буквально «выталкивают» огненного коня вперёд, так что он кажется находящимся не в картине, а перед ней.
В научной литературе картина рассматривается и как итог Серебряного века, и как предвестие авангарда: по словам исследователей, она «триумфально завершает эпоху Серебряного века, намечая новые неведомые рубежи искусства авангарда». Отмечается и пророческий потенциал образа: мощный красный конь после революции воспринимался как символ перемен, но одновременно оставался символом стихийной, непредсказуемой природы, окружающего человека огромного мира.







