Огонь занялся не сразу. Морозным утром 8 марта 1739 года в Екатеринбурге пламя сначала лизнуло сырые дрова, потом взвилось, и площадь перед горной конторой ахнула. Тихо и страшно. На помосте стояла женщина шестидесяти лет, в грубой рубахе, с лицом, выдубленным степным ветром.
Её звали Кисябика. В бумагах она значилась Катериной Байрясовой, крещёной башкиркой, беглой крепостной, вероотступницей. В её собственной памяти она оставалась девочкой из племени Дуван, родившейся в 1679 году там, где дороги пахли полынью, где была свобода, где молились своему богу.
Именно эта женщина стала последней в Российской империи, кого, по известным историкам документам, приговорили к казни на костре. В XVIII веке костры уже выходили из «моды» в Европе, но на восточных окраинах Российской империи государство всё ещё наказывало за непокорность через огонь. В России к этому виду наказания прибегали редко, гораздо реже, чем на западе. Тем более пронзительна история Кисябики.
Она была упрямой, усталой, дважды проданной и трижды бежавшей женщиной, которая не согласилась принимать чужую волю, не признала клетку домом.
За двадцать лет до этого костра, в 1723 году, на реке Исети вырос Екатеринбург — сначала завод и крепость, потом горная столица Урала. Здесь пахло гарью и железом, здесь считали руду, людей и недоимки. Урал превращался в кузницу империи, и в эту кузницу сгоняли тех, кто ещё вчера жил по законам степи.
Василий Никитич Татищев, человек огромной энергии и тяжёлого нрава, управлял горной властью, заводил школы, собирал древние рукописи, писал «Историю Российскую» — и одновременно отправлял команды для усмирения башкирских волостей. В нём странно уживались книжник и каратель. Современники вспоминали, что он мог часами спорить о летописях, а на другой день подписывать приговор о наказании плетьми. Человек своего времени…
Кисябика родилась в Сибирской даруге — так называли административную единицу, выросшую на обломках Золотой Орды и составленную из племенных волостей. Её мир был невелик и огромен одновременно: летние кочевья, зимние стойбища, табуны, голоса старших, молитва. Башкиры были мусульманами со времён Золотой Орды.
Судьбы девочек им самим не принадлежали: все решали старшие мужчины рода. Для Кисябики нашли мужа далеко от родных кочевий, в Катайской волости, что в предгорьях Урала. Естественно, никто не спросил, хочет ли она ехать. Мать только поправила ей платок, утерла на круглых смуглых щеках крупные слезы и сказала:
— Не плачь, женщина не выбирает дорогу, она учится идти по той, что за нее выбрали.
Кисябика запомнила эти слова; со временем она перестала плакать: пошли дети, она привыкла к мужу и чужим местам, такова была женская жизнь и женская доля.
В 1730-е годы на Южном Урале стало тесно. Оренбургская экспедиция строила крепости, заводы требовали рабочих рук, казна — денег, государство — покорности. Но башкиры пытались отстоять свои права, свои пастбища и веру. Восстания 1735–1740 годов вспыхивали одно за другим; власти отвечали на них карательными походами.
Деревни горели, людей хватали, пленных продавали как крепостных, а тех, кто соглашался креститься, награждали льготами и всё равно не считали своими. В одном из таких походов пленницей стала и Кисябика Байрясова — фамилия, вероятнее всего, досталась ей от мужа. Её привезли в Екатеринбург, и там, среди заводского чада и казённых бумаг, женщину против ее воли крестили. Священник торопился, писарь мёрз, а она молчала.
— Как звать? — спросил священник.
— Кисябика.
— Теперь будешь Катериной. Записываем, а ты запомни.
Спорить было бесполезно, но имя, написанное на бумаге, не легло на сердце. В душе она осталась Кисябикой — дочерью степи, у которой отняли всё, кроме памяти. Мы не знаем, стала ли Кисябика вдовой, как сложилась судьба ее детей; документы о ней скупы: преступления, приговор, казнь.
Её отдали в крепостные. Труд на уральских заводах был тяжёлым, а содержание — рабским; людей сгоняли силой, а бегство считалось почти единственной формой протеста. В сентябре 1737 года Кисябика впервые решилась. Вместе с такой же крещёной башкиркой, крепостной девкой самого Татищева, она ушла с ненавистного двора.
Женщинам было уже немало лет, но возраст не смягчил наказания: их поймали, высекли плетьми и вернули «хозяину». Через восемь дней Кисябика бежала снова. Теперь в дело пошёл кнут — это было страшнее плети. Но и кнут не выбил из неё желания дышать свободно.
Власти понимали: бегут не только от работы, бегут от насильственного крещения. Чтобы отбить охоту отрекаться от веры, 20 апреля 1738 года в Екатеринбурге на глазах жены, детей и соплеменников сожгли Тойгильды Жулякова — крещёного башкира, который при первой возможности вновь принял веру предков. Это был акт устрашения: смотрите, что будет с теми, кто помнит свою веру. Кисябика смотрела… Осенью того же года она бежала в третий раз.
Поймали ее быстро. Шестьдесят лет для женщины из простого народа в ту пору считались возрастом дожития; силы уже не те, что в юности, а дорога длинна. На допросе писарь спросил:
— Зачем бежала? Ведь знала, чем кончится.
Кисябика подняла глаза:
— Знала. Только воля не милость, а дыхание. Без неё и сытный кусок поперёк горла.
Ей вменили в вину три побега и вероотступничество. Приговор подписал генерал Леонтий Яковлевич Соймонов (не путать с Федором Соймоновым), председатель комиссии по башкирским делам, человек, который в Уфе устраивал школы для башкирских детей и, вероятно, искренне считал себя просветителем.
8 марта 1739 года её вывели на центральную площадь Екатеринбурга. Город был ещё молодым, неказистым, но уже любил зрелища.
Через год, в конце октября 1740 года, в Санкт-Петербурге умерла императрица Анна Иоанновна. После Кисябики, насколько известно по сохранившимся документам, ни одну женщину в Российской империи не приговаривали к такой казни. Она оказалась последней. Империя, конечно же, не стала добрее — просто эпоха меняла декорации.
Елизавета Петровна не подписывала смертных приговоров, зато пытали в ее царствование людишек жестоко, а позже перестали делать и это, не из милосердия, скорее — из экономических соображений. На каторге надо было работать, а не даром хлеб жевать. Увечные же — плохие работники.
…Пожилая женщина взошла на костёр сама, в последнем слове не просила милости у властей, не говорила громких фраз, просто молилась тому, в кого верила, и так, как умела…
