Фёдюшка мигом вынырнул из сна, когда внизу, в родительском доме за Арбатскими воротами, чужие мужские голоса смешались со звоном посуды и приглушённым, торопливым шёпотом матери. В детской голове всё сплелось в одно чудовищное видение.
— Разбой! Разбой! — закричал мальчишка.
Крик был пронзительным, и соседи, дьяк Никифор Панов с людьми, прибежали на двор, не успев даже толком одеться. Они увидели четверых, но не было никого в немецком платье и с оружием. Четверо мужчин стояли у ворот и сами не понимали, как оказались в центре этого переполоха. Их связали.
Никто тогда и подумать не мог, что детский крик запустит цепную реакцию, которая через два месяца приведёт к пыткам в застенке, к смертному приговору для двух человек.
Утром тридцать первого января 1717 года в Канцелярию земских дел явился шестилетний мальчик. Он был сыном подьячего канцелярии Степана Голубцова. Отец был в отъезде — в служебную командировку в Санкт-Петербург поехал. Федя Голубцов рассказал историю про двадцать разбойников, про переодетого дьякона, про то, как хотели зарезать его самого и утопить его мать. Разумеется, рассказал, как это делают дети: уверенно и красочно.
Коллеги его отца отнеслись к делу серьёзно, уже на следующий день вызвали мать, Матрёну Осиповну. Женщина подтвердила рассказ сына, слово в слово. Её отпустили на поруки трём подьячим: Ивану Шатину из Приказа Большого дворца, Фёдору Минину Протопопову из Военной канцелярии и Михаилу Савичу Протопопову из Монастырского приказа. Все трое — родственники. Клан уже начал смыкать ряды.
Четвёрка задержанных давала показания, странные до неприличия.
Первым арестованным был драгун Луцкого полка Сидор Поздерин, отслужил семь лет, стал денщиком капитана Ивана Бахметьева. Второй задержанный — солдат Артемий Кожевников, присланный в Москву с письмами по посольским делам от отца капитана Бахметьева. Третий — посадский человек из Вязников Андрей Лютов, жил на дворе Бахметьева «по знакомству». Четвёртый — Иван Шелашов, крепостной крестьянин всё того же Бахметьева.
Все четверо в один голос говорили: их послал капитан Бахметьев. Вместе с дьяконом Алексеем Михайловым взять вещи, погрузить на телегу и привезти на двор к капитану. О разбое не говорили ни слова, о том, что их поймали и связали, — говорили с обидой.
Сидор Поздерин оказался самым разговорчивым. Он добавил деталь, которая многое объясняла: дьякон Алексей Михайлов сам ему сказал, что живёт с женой Степана Голубцова «блудно». И что капитан Бахметьев однажды уже приезжал к Голубцовым, а зачем, Поздерин не знал.
Третьего февраля всех четверых взяли в застенок и пытали. С пытки они подтвердили свои прежние слова, только Поздерин добавил, что знал дьякона раньше. Дело приобретало странный оборот: разбойники, которые не грабили, воры, которые пришли за вещами по приказу офицера, потерпевшие, которые не могут внятно объяснить, что именно у них украли. А потом поймали самого дьякона.
Алексей Михайлов оказался сыном священника из села Преображенского — из царской резиденции. Он служил в церкви Смоленской Богородицы, что стояла у дома Голубцовых. Овдовел и продал своё дьяконское место дьячку церкви Петра и Павла за двести тридцать рублей. Сумма по тем временам огромная. Историк П. С. Стефанович, изучавший практику торговли церковными должностями, отмечал, что в 1708 году поповское место ушло за сто рублей. Двести тридцать — это было очень выгодное место. Очень.
Но главное было в другом. Алексей Михайлов рассказал, что познакомился с Матрёной Голубцовой на Сырной неделе, когда его вместе с попом Фёдором Тимофеевым позвали в дом Голубцовых петь молебен. После молебна хозяйка поднесла ему три стакана пива. Выпив, он пошёл домой, а после Великого поста к нему пришла служанка Голубцовых, Прасковья Игнатьева, и сказала: можно, мол, к хозяйке ходить «для любовных утех». Михайлов и пошёл. За любовью дармовой и горячей. Полгода ходил, ночевать оставался, таиться почти перестал.
А потом приехал капитан Бахметьев и предложил бывшему дьякону Алексею поехать с ним, обещая пристроить на службу. Михайлов согласился, но признался, что есть препятствие: Матрёна. Уж очень не хотелось ему терять свою горячую, ласковую сударушку.
— Ежели у неё есть деньги, — постановил Бахметьев, — возьми её с собой, бежим, я вас укрою.
Так дело о разбое обрастало пикантными романтическими подробностями, уже и не грабёж, а благородное похищение любимой женщины из дома давно опостылевшего мужа. Всё было логично, кроме одного: шестилетнего мальчика, который проснулся от шума и закричал. Стали сыскари раскручивать верёвочку дальше.
Тут Михайлов и сказал, что к Матрёне ходил не только он. Был ещё подьячий Казанской губернии Яков Иванов сын Ветошников и иные люди. А знает он это со слов Матрениной служанки Прасковьи. Призадумались тут следователи: как легко «сдал» Михайлов женщину, с которой был полгода в любовных отношениях, с которой бежать собирался.
Закон требовал пытать обвиняемого в разбое, но прежде — надобно было лишить дьячка сана, а это могли сделать только церковные власти. 17 февраля бумагу отправили местоблюстителю патриаршего престола митрополиту Стефану Яворскому. Алексея Михайлова приготовили к отправке в Патриарший приказ (замечу, что в это время Пётр Великий уже начал вводить коллегии, но ещё долгое время новоявленные коллегии действовали параллельно с Приказами, тем более в Москве).
Из Преображенского приехал священник Михаил Тимофеев, отец незадачливого любовника Матрёны Голубцовой, подал челобитную на имя царя, слёзно просил: «Великий государь, пожалуй, не вели такому малолетному ребёнку верить».
Челобитная изменила дело. А действительно, если Федюшке всего шесть лет, что он мог понять спросонок? Но Матрёна Голубцова же подтвердила показания сына? Дело-то было начато, не отступать же, людишки уже и на дыбе висели, слова свои подтверждая!
Но и клан церковный своего в беде бросать не собирался. Отец Алексея Михайлова подключил племянника, Григория Семёнова, подьячего Адмиралтейской канцелярии. Григорию поручили уговорить Матрёну подать мировую челобитную. С помощью коллеги, подьячего Михаила Павлова, бумагу составили. Матрёна согласилась, но запросила пятьдесят рублей. Григорий предложил вдвое меньше. Не сошлись в цене.
Алексей Михайлов, сидя в колодничьей избе, написал письмо, уговаривал спасти его, ради их былой любви. Письмо перехватили канцелярские стражи, предъявили губернатору Нарышкину. Изрядно посмеялся губернатор над сочинением, в нём были весьма пикантные подробности, послание подшили в дело, благодаря чему мы и имеем возможность прочитать образец любовного послания первой четверти XVIII века:
«Белообразной, умильной, гласной в ответах, умной в речах, поспешной в умыслах, крепкой от людей, почтенной от Бога, превознесённой и Богом хранимой, другу моему сердешному и сердцу моему обо мне болезненному, взгляду умильному, смеху весёлому, цвету моему драгосу, яко другим каменьем, златом и сребром украшенной. Здравствуй, светлая предражащая и прелюбезная Марусенка и Матреника в милости божией на множество лет. Прошу, моя любезная и надежда моя крепкая и любовь нелицемерная, у тебя надёжного премилосердия слезно: в темнице не остави меня заключённого…»
Дальше пошёл уже деловой разговор о тридцати рублях. Романтика и бухгалтерия шли рука об руку, но пока шла переписка, случилось непоправимое. Матрёна согласилась на мировую, но чтобы её подписал её дядя Фёдор Протопопов. А дядя запросил уже целых 100 рублей!
22 марта Григорий Семёнов догнал Фёдора Протопопова у Красной площади, началась драка. На третий день старик Протопопов умер от побоев, а его вдова обратилась с жалобой, попросив найти и наказать виновных. На следующий день от имени Протопопова подали жалобу на избиение. На третий день он умер. Его вдова Наталья Никифоровна, назвавшись бабушкой малолетнего Фёдюшки Голубцова, из-за которого и закрутилась история, просила найти и наказать виновных.
Григория Семёнова арестовали, он сознался и покаялся, указав в качестве подстрекателя Алексея Михайлова. 30 марта Алексея лишили сана, стал он «раздьяконом», а на следующий день повели незадачливого полюбовника Матрёны в застенок. После пытки он сознался уже во всём.
— Вот теперь у нас полный порядок, — потирали руки следователи. — Теперь им суд и расправа.
Алексея Михайлова и Григория Семёнова приговорили к смертной казни. Поместили в «покаянную избу», по Соборному уложению 1649 года полагалось осуждённых держать в покаянной избе шесть недель, мало ли, ошибка судебная вскроется, а потом казнить. Но приводить приговор в исполнение не спешили.
В конце 1717 года вдова Протопопова, Наталья Никитична, неожиданно подала челобитную о примирении с убийцами мужа. Примерно тогда же оба осуждённых подали новые челобитные, в которых отрекались от всех прежних показаний и утверждали, что оговорили себя под пытками.
А в январе 1718 года в канцелярию обратился… Фёдюшка Голубцов. Теперь ему было семь, и он требовал немедленно привести приговор в исполнение: по закону в покаянной избе держат не более шести недель, а эти сидят уже больше полугода.
Судьи заново раздули огни под дыбой, принялись за пытки. На сей раз осуждённые выдержали всё, отметки в деле сохранились: шестьдесят ударов плетью, «пытаны огнём». Но они стояли на своём: оговорили себя и друг друга.
В марте 1718 года Григория Семёнова отдали на поруки его отцу, дьякону церкви Спиридона Чудотворца, и посадскому человеку Афанасью Степанову. Алексея Михайлова отправили отвечать перед духовными властями за «блудное дело». О Матрёне Голубцовой в деле больше нет ни слова.
Ни словечка о том, что сказал гулящей бабе её муж Степан, приехавший из командировки, почему она подтверждала показания малолетнего сына, вскрывшие её делишки, подверглась ли весёлая женщина хотя бы церковному покаянию.
Вот такое уголовное дело из прошлого, из почти легендарной эпохи. Интересно оно тем, что суровые приговоры всё же не были приведены, хотя головы в те времена рубили часто и густо. А тут — всех отпустили. Нетипичное, можно сказать, дело, начавшееся с крика шестилетнего мальчика, которому ночью померещились разбойники.
