Женщин в России редко приговаривали к самому суровому наказанию, у дающих жизнь ее, эту саму жизнь избегали отнимать.
В совсем уж темные времена феодальной раздробленности за колдовство, например, отправить в мир иной, могли и без приговора. Иван Васильевич, которого прозвали Грозным, чаще без приговора неугодных на Божий суд посылал, в том числе и тех представительниц прекрасного пола, которые ему зело мешали.
Все мы помним и роман Алексея Толстого о временах Петра Великого, когда за то, что мужа-изверга жизни лишила, закопали бабоньку в сырую землю по самую шею. Но Петр, тот, вообще был на расправу крут.
Потом наступили благословенные времена Елизаветы Петровны, она клятву дала, зарок, что не подпишет ни единого приговора, отнимающего жизнь. И не подписала. В ее времена лихо кнутом виноватых наказывали, на дыбу вздергивали, языки делали короче, в том числе и женщинам, но не казнили.
Правительницы вообще предпочитали особ одного с ними пола по дальним захудалым монастырям отсылать, житье там было такое, что никакого приговора и не надо. Даже известная душегубица и извергиня Дарья Салтыкова, которая отняла не одну жизнь у своих несчастных крепостных, самого строго наказания избежала.
Приговаривать дам к исключительной мере наказания возобновили во второй половине века уже XIX. За терроризм лишались жизни юные цветущие эсерки. Но преступление против государственного строя всегда считалось тяжким. Исключительному по дерзости деянию — исключительная мера.
Отгремела, залилась людским горем революция, когда все больше без приговоров обходились, особенно на местах, отлютовала гражданская. По политическим статьям в 30-е годы, конечно, много было подписано приговоров, в том числе и женщинам. Но по уголовным делам к исключительной мере, как тогда называли, социальной защиты, в основном приговаривались мужчины.
Обычно называют трех преступниц, имена которых в СССР прогремели на всю страну и в отношении которых «исключительные» приговоры были исполнены.
Тонька-пулеметчица, она же Антонина Макарова, прославившаяся тем, что служила палачом у фашистов. Ее поймали спустя годы после Победы, судили, полностью изобличили и решили, что на земле таким не место в 1979 году. Правильно решили.
Второй дамой, получившей столь жестокое наказание стала Берта Бородкина. Она никого не погубила, но наворовала у родной страны столько, что стала единственной женщиной, приговоренной только за экономические преступления. В августе 1983 года дама, организовавшая невиданный по масштабам конвейер по личному обогащению и коррупции в Геленджике, была поставлена «к стенке».
Настоящей душегубицей была и третья дама, которую звали Тамара Иванютина. С ласковой улыбочкой посудомойка из школьной столовой подсыпала отраву в пищу учащимся и педагогам в 1987 году. Во время следствия выяснилось, что до этого Иванютина «опробовала» метод вместе с членами собственной семьи. С 1976 года она, ее мать, отец и сестра «кормили» тех, кто как-то их лично задел, не нравился, мешал получать материальную выгоду.
Сначала «вкусно» поел первый муж Тамары, она получила в наследство квартиру, потом Иванютина устранила свекров — родителей второго мужа, сам мужчина тоже начал чахнуть на глазах. Иванютина примеряла уже мысленно очередное вдовье платье, но тут ее и взяли. Способ готовить смертельно вкусно, Иванютина еще и знакомой передала, та тоже мечтала избавиться кое от кого.
В 1987 году все прошения Иванютиной, на счету которой было 40 эпизодов и 13 жертв, отклонили, приговор привели в исполнение. Обычно на цифре «3» счет и заканчивают. Но душегубиц в самой справедливой стране было четыре! Еще один приговор остается в тени.
Её имя редко вспоминают, о ее муже, «шаболовском душегубе» писали, а женщина, сидевшая рядом с ним на скамье подсудимых, осталась в истории лишь как «жена маньяка».
Москва 1923 года, меж тем, жаждала возмездия. Люди, толпившиеся у Политехнического музея, где шёл процесс, скандировали свои требования, они были гораздо более жесткими, чем любой вердикт. Когда же судья огласил приговор, стало тихо: к исключительной мере социальной защиты приговорили не только Василия Комарова, Софью Комарову — тоже.
Как вдова с двумя детьми, тихая рижская мещанка, стала не просто женой, а полноправной соучастницей одного из самых жутких преступников раннего СССР?
Происхождение Софьи — белое пятно, потому что до революции на таких женщин никто не обращал внимания. Историки сходятся на одном: была вдовой, воспитывала двоих детей. Ни связей, ни богатства, ни образования, ни политической активности.
В 1913 году в Риге она встретила Василия Петрова. Только что отсидевший за кражу военного имущества, любитель выпить и поколотить кого-нибудь, он искал, конечно, не любовь, а бытовое обслуживание. Софья была согласна: детная вдова, не особенно красивая, едва сводившая концы с концами, кого бы она могла найти?
— Пьет, — вздыхали знакомые. — А кто не пьет? Зато мужик, детям отец нужен, одной их Соньке не прокормить.
В 1920 году семья перебралась в Москву, на Шаболовку. Василий взял фамилию жены, стал Комаровым — это была распространённая практика среди преступников, способ «залечь на дно», мужчина стал извозчиком, но его настоящим промыслом была охота на людей.
Система была поставлена на поток: Комаров высматривал на Конном рынке покупателя, который искал дешёвую лошадь или муку, заманивал домой, поил водкой, а затем расправлялся с наивным простаком. Все занимало 15–20 минут. К делу подходили хозяйственно: чтобы не замарать полы в жилище, чтобы ни у кого не возникло подозрений.
Аккуратно «упаковывали» несчастного и выбрасывали в реку. Чистоплотная жена истово мыла полы, отстирывала вещи — пригодятся, в те времена ценили даже ношеную, видавшую виды одежду и обувь.
Позже, на допросах Софья пыталась занимать позицию запуганной и забитой простушки, мол, муж выгонял её гулять с детьми, запирал дверь, но следствие женщине не поверило. В обвинительном заключении значится чёткая формулировка: «По предварительному сговору с женой Софьей Викторовной».
Она не просто мыла полы. Женщина в доме успокаивала жертву, создавала иллюзию семейного уюта. Клиент терял бдительность, когда видел, что у «продавца» дома жена и дети. Софья подносила стаканы, подливала спиртное, улыбалась, а через мгновение муж заносил молоток.
Комаров был силён, но для того, чтобы компактно завязать мешок, требовалась помощь. Софья и помогала, она же зашивала мешки. И не побежала в милицию ни после первого эпизода, ни после тридцатого. Продолжала стирать, мыть, скоблить пол и стены. Одновременно с тем, варила щи мужу, гладила по головам детей…
Два года милиция искала преступника, в мешках с телами находили овёс — улика указывала на извозчика. Проверили тысячи человек и тут «семейная» банда совершила роковую ошибку.
В одном из мешков нашлась обыкновенная детская пеленка. Сыщики поняли: в семье неуловимого преступника недавно родился ребёнок. Подозреваемых стали перетряхивать заново, сужая круг поисков до извозчиков-новоиспечённых отцов. Так и вышли на Комаровых.
Арест произошёл стремительно, милиционеры пришли в дом под видом рейда против самогоноварения, Комаров вёл себя спокойно, пока обыск дошёл до чулана… Внезапно мужчина выпрыгнул в окно: в чулане лежало тело последней жертвы — Ивана Лапина.
Знаменитый писатель Михаил Булгаков, который вёл репортажи с процесса, назвал её «тупой, пустой римско-католической бабой», над которой камнем висела воля мужа. Но эта «тупость» стоила жизни десяткам людей. Судебно-психиатрическая экспертиза, одна из первых в СССР для жён серийников, дала жёсткое заключение: оба вменяемы: Софья понимала, что делает и продолжала делать.
Процесс над «шаболовским душегубом» стал главным событием Москвы. Булгаков признавался, что не может писать ни о чём другом, настолько его заворожила эта серая, обыденная жестокость. Софья на процессе выглядела потерянной тенью, пыталась оправдываться.
— Я боялась за себя и за детей.
Некоторые исследователи считают, что первая жена Комарова, а точнее, тогда еще Петрова, угасшая при загадочных обстоятельствах, могла стать его первой жертвой, если это так, то Софья знала правду про мужа с самого начала.
Приговор вынесли супругам один на двоих — пуля. Его привели в исполнение в июне 1923 года. Детей Комаровой (неизвестно, сколько их было) на воспитание взяло государство. Михаил Булгаков написал мрачное пожелание: «От души желаю, чтобы детей помиловал тяжкий закон наследственности».
Писатель переживал, что яблоко от яблони упадет недалеко. Что стало с детьми Софьи — неизвестно, история стерла почти все сведения из того давнего уголовного дела.
