Тбилиси, март 1917 года. Семилетний босой мальчишка стоял у пыльного окна модной мастерской на улице Лермонтова и не мог оторвать глаз. За стеклом женщина в розовом трико крутилась вокруг своей оси так, словно её держал воздух. Это была учительница танцев, снимавшая у его матери комнату. А мальчика звали Вахтанг.
Грузинский переулок, запах горячего хлеба, ослик, везущий корзины с виноградом, и среди всего этого, в маленькой комнате с потёртым ковром, рождается то, что потом назовут грузом и крыльями целой эпохи. Его отец, Михаил Чабукиани, был мастером по золочению рам. Мать вышивала. Семья жила бедно, иногда впроголодь, но в доме всегда звучала музыка. Старший брат играл на гитаре. Сёстры пели.
– Мама, я тоже хочу так, – сказал он однажды, показав рукой на дверь, за которой жила танцовщица.
– Так как, сынок?
– Чтобы летать.
Мать только вздохнула. Какие там танцы, когда на ужин одна лепёшка на пятерых. Но мальчик не отступил.
Ему было девять, когда его взяли в студию Марии Перини. Итальянка с тяжёлым характером и железной волей, она держала в Тбилиси единственную настоящую балетную школу. Перини посмотрела на тощего, длинноногого ребёнка с огромными чёрными глазами и сказала всего одно слово:
– Останется.
Через три года Вахтанг уже танцевал в массовке тбилисского театра. В двенадцать лет он зарабатывал на хлеб и обеспечивал полностью свою семью. Утром школа, днём репетиции, вечером сцена, ночью уроки. Спал по четыре часа. Учился ходить так, чтобы не стирать подошвы единственных башмаков, и говорил матери, что не голоден, дабы она сама покушала.
Его заметили. В 1924 году тбилисская труппа поехала в Ленинград. Вахтангу было четырнадцать. Он впервые увидел Мариинский театр, и потом всю жизнь говорил, что в тот вечер у него остановилось дыхание.
– Хочу сюда, – сказал он сопровождающему.
– Куда, мальчик?
– В эту школу. Учиться.
Ему ответили: поздно. В Ленинградское хореографическое училище принимают с десяти лет, а тебе уже четырнадцать. Поздно. Невозможно. Не плачь.
Он не плакал. Он вернулся в Тбилиси, отработал ещё два года, скопил денег и снова приехал. Один. Без знакомых. С потёртым чемоданчиком и письмом от Перини.
Его взяли. На один испытательный год.
Первая зима в Ленинграде едва не убила его. Сырой ветер с Невы, тонкое пальтишко, общежитие, где топили через раз. Он мёрз так, что ночью ложился на пол около батареи и обнимал её руками. Утром просыпался с красными ладонями.
Но в зале он горел.
Преподаватели смотрели и переглядывались. Этот южанин с глазами как маслины делал то, чего у них никто никогда не делал. Он прыгал так высоко, что зависал. Он крутил так быстро, что зал шумел. И при этом он не был техничным болваном. В каждом его движении жил человек, страсть, мысль.
– Вахтанг, ты слишком эмоционален, – говорил ему педагог Виктор Семёнов. – Балет требует холодной головы.
– Я не умею танцевать холодной головой, – отвечал он.
– Тогда тебе будет трудно.
Ему было трудно. Очень. Балетный мир Ленинграда был закрытым, прохладным, выверенным. Грузинскому мальчику в нём поначалу не доставалось ничего, кроме третьих линий и насмешек в раздевалке. Его называли горцем, дикарём, шутили над акцентом. Он молчал. Он работал.
В 1929 году, в девятнадцать лет, он впервые вышел на сцену Мариинки в сольной партии. Это была вариация в балете «Красный мак». Зал замер. Когда он закончил, не было аплодисментов несколько секунд, а потом театр взорвался.
На следующий день о нём писали все газеты Ленинграда.
И вот тут начинается то, ради чего, может быть, стоит рассказывать эту историю. Потому что Вахтанг Чабукиани сделал то, что в русском балете до него не делал никто. Он переписал сам мужской танец.
До него мужчина на балетной сцене был кем? Носильщиком. Партнёром балерины. Тем, кто поднимает, поддерживает, ловит. Главным была она, в пачке и пуантах. А он, в обтягивающем трико, оставался фоном.
Чабукиани сказал: нет.
Он начал танцевать так, как никто не танцевал. Высокие, рискованные прыжки. Сложнейшие вращения. Стремительные диагонали через всю сцену. И при этом не позёрство, а смысл. Каждый его герой был мужчиной. Воином, влюблённым, мстителем. Не подставкой для дамы, а человеком с собственной судьбой.
Критики писали: на сцене появился новый тип танцовщика. Героический. Земной. Мужественный.
Галина Уланова, с которой он танцевал в «Бахчисарайском фонтане» и «Лебедином озере», говорила потом:
– С Вахтангом я не танцевала. Я жила. Он был не партнёром, а второй половиной роли.
Их дуэт стал легендой. Уланова, прозрачная, тонкая, как стекло, и Чабукиани, чёрный, как южная ночь, с пламенем в каждом движении. Зал не дышал, когда они выходили вместе.
А за сценой сплетничали. Говорили: между ними что-то есть. Слишком уж он смотрит на неё. Слишком уж она ему верит.
Было ли? Никто никогда этого не узнал. Уланова до конца жизни молчала. Чабукиани в своих воспоминаниях написал о ней одну фразу, которую теперь повторяют как стихи: «Она была светом, которого я касался руками, но никогда не мог удержать».
Давайте остановимся здесь на секунду. Подумайте, какие истории остаются неизвестными миру. Какие письма не написаны. Какие слова не сказаны. Сколько на сцене было настоящего, а сколько ролей, мы не узнаем никогда. Но что-то ведь было, раз через десятки лет, когда Чабукиани уже жил в Тбилиси, а Уланова в Москве, она прислала ему телеграмму на семидесятилетие. Всего две строки. Содержание не разглашалось. Он плакал, читая, как мальчик.
В 1933 году ему было двадцать три. К нему уже пришла настоящая слава. Сталинская премия. Заглавные партии. Гастроли в Европе. В Лондоне англичанки в шляпках с перьями стояли у служебного выхода с цветами и просили автограф. В Париже его называли русским дьяволом.
А он скучал по Тбилиси.
Он садился вечерами в коммуналке на Фонтанке и смотрел в окно на серую воду, и думал о матери. О лепёшках. О пыли на улице Лермонтова. О том, что прошло двадцать лет, а он ни разу не был дома больше недели подряд.
В 1934 году он начал ставить балеты сам. Первым был «Сердце гор» по грузинскому сюжету. Музыку написал молодой композитор Андрей Баланчивадзе. В балете звучала зурна, кружились грузинские танцы, а героем был не принц, а простой крестьянин Джарджи, поднявший восстание против князя.
Это было ново. Это было дерзко. Это сработало.
«Сердце гор» прошло триумфально. Через год Чабукиани поставил «Лауренсию» по пьесе Лопе де Веги, и снова зал ревел. Он танцевал в нём сам, партию крестьянина Фрондосо, и его прыжки, по словам очевидцев, были такими, что казалось, будто человек на секунду забывает о земном притяжении.
К тридцати годам он был самым известным танцовщиком Советского Союза. Народный артист РСФСР. Орденоносец. Любимец Сталина. Жил в просторной квартире, ездил на машине, обедал в лучших ресторанах Ленинграда.
И в 1941 году он всё это бросил.
Почему? Об этом спорят до сих пор.
Одни говорят: он почувствовал, что в Ленинграде ему уже тесно. Что мужской героический танец, который он создал, должен пустить корни на его родной земле. Что в Тбилиси нет настоящей балетной труппы, и нужно её создать.
Другие шепчут: что-то случилось. Что-то личное. Может быть, та самая Уланова. Может быть, ссора с дирекцией. Может быть, страх.
На дворе стоял 1941 год. Кругом аресты. Друзья исчезают по ночам. На сцене ещё цветы, а дома уже не спят.
Как бы там ни было, в июне 1941 года Чабукиани уехал в Тбилиси. И через неделю началась война.
Представьте, что он чувствовал. Его Ленинград, его сцена, его дом на Фонтанке, друзья, ученики, всё осталось там, в кольце блокады. А он здесь, в солнечном Тбилиси, в полной безопасности, и не может ничего сделать.
Он пошёл в военкомат проситься на фронт. Ему отказали. Народным артистам было приказано работать там, где они есть. Он стал давать концерты в госпиталях. Танцевал перед ранеными мальчиками без ног, без рук, с забинтованными головами. Танцевал так, будто хотел отдать им свою силу.
После каждого концерта он уходил за кулисы и плакал.
В 1942 году он стал главным балетмейстером тбилисского театра имени Палиашвили. И провёл там сорок лет.
Это был его второй подвиг, после первого, ленинградского. Из маленькой провинциальной труппы он создал одну из лучших балетных школ Советского Союза. Он сам отбирал детей по всей Грузии. Ездил в деревни. Смотрел, как мальчишки бегают по горным тропинкам, как дочери виноградарей водят хоровод на свадьбах. И тех, у кого замечал искру, забирал в Тбилиси.
Его ученики потом танцевали в Москве, в Лондоне, в Нью-Йорке. Имена Никой Мадзинарашвили, Зураба Кикалейшвили, Ирины Джандиери знала вся балетная Европа.
А сам он продолжал танцевать до пятидесяти лет. Его прощальный «Отелло», поставленный им же по Шекспиру в 1957 году, многие до сих пор называют величайшим балетом советской эпохи. Чабукиани играл мавра. Не танцевал. Играл. И когда в финале он душил Дездемону, в зале женщины закрывали лицо руками.
– Я не танцую Отелло, – говорил он. – Я и есть Отелло. В каждом из нас живёт человек, способный любить так, что задохнётся.
Личная жизнь его осталась тайной. Он был женат, но недолго и неудачно. Детей не было. Жил один, в большой пустой квартире в центре Тбилиси, окружённый книгами, фотографиями, картинами учеников и тишиной.
Говорят, в его кабинете на стене висел один-единственный портрет. Не его. И не родителей. Молодой женщины в белом платье. Кто это была, он не объяснял никогда и никому.
Каждое утро он шёл в театр. Ставил, репетировал, ругал, обнимал, поднимал, объяснял. Жил балетом так, как другие живут семьёй. И, наверное, балет был его настоящей семьёй.
Когда ему исполнилось семьдесят, в Тбилиси приехала Уланова. Была короткая встреча, фотографии, цветы. На одном снимке они стоят рядом, оба уже седые, оба уже не те, что были когда-то в Ленинграде. Она смотрит на него снизу вверх, как когда-то на сцене. Он на неё, как когда-то в закулисье. Никаких слов. Только взгляд.
А вы когда-нибудь видели взгляд, в котором умещается целая жизнь? Несказанные слова, нерешённые истории, любовь, которой не суждено было стать словами. Если видели, вы поймёте, о чём я.
Вахтанг Михайлович Чабукиани умер 6 апреля 1992 года. Восемьдесят один год, тяжёлая болезнь в маленькой квартире Тбилиси, где уже не было ни горячей воды, ни лекарств. Грузия только что вышла из войны. Балет, которому он отдал жизнь, оказался никому не нужен.
Его хоронили скромно. Несколько учеников, несколько коллег, несколько журналистов. Цветы из театра. Старая запись «Лауренсии» по местному радио.
А в Петербурге, в музее Мариинского театра, в тот же день кто-то поставил на полку под его портретом одну белую розу. Кто, не выяснили. Музейный смотритель только сказал, что приходила пожилая женщина, очень тихая, очень прямая, в синем пальто.
Я читала это и понимала, что в каждой большой судьбе есть такая роза. Кем-то положенная, никем не объяснённая. И, может быть, как раз ради неё мы и проходим всю свою жизнь.
Чабукиани оставил после себя не только балеты, не только фильмы (его «Мастера русского балета» 1953 года до сих пор показывают по телевидению), не только школу и учеников. Он оставил то, что важнее.
Он доказал, что мальчик с улицы Лермонтова, голодный, в дырявых ботинках, может стать первым танцовщиком эпохи. Что для этого нужно немного: упрямство, талант, одна женщина, которая поверит, и сорок лет работы по двенадцать часов в день.
Всегда, когда в Большом или Мариинском поднимается занавес и на сцене появляется мужчина в роли героя, не партнёра, а героя, со своей правдой и своей силой, в этом мужчине живёт Вахтанг.
Когда грузинский мальчишка в Тбилиси встаёт у балетного станка, в его пальцах живёт Вахтанг.
А когда мы с вами думаем о судьбах больших артистов и спрашиваем себя: а что движет такими людьми, ради чего они отказываются от обычного счастья, в этом вопросе тоже живёт Вахтанг.
Когда-то он сказал своим ученикам фразу, которую теперь высекли на мраморной доске в Тбилисском театре оперы и балета:
«Танец – это не движение. Танец – это душа, которая не может молчать».
Его душа не молчала восемьдесят один год. И продолжает не молчать сейчас, когда вы дочитываете эту строчку. Потому что бриллианты не тускнеют, даже если их положить в самую тёмную шкатулку. Они ждут света. И дожидаются.
