— Слышь, Манька, а ну иди сюда, будешь сегодня за конокрада! — маленькая девочка с тугими косичками строго стучала деревянной ложкой по перевернутому корыту. Вокруг, поджав хвосты, сидели коты, а тряпичные куклы стояли у стенки, понурив нарисованные глаза. — Вы, ироды, закон советский нарушили! Десять лет каждому, без права переписки!
Мать, вернувшаяся с тяжелой смены, только вздыхала, глядя на свою Зинаиду. Хутор Николаевка под Царицыном, пыль, выжженная солнцем степь да крики петухов.
Семья жила бедно: мать мыла полы в конторе, отец-бухгалтер с утра до ночи щелкал костяшками счетов, сводя дебет с кредитом. Но в глазах маленькой Зинки горел такой нестерпимый, стальной свет справедливости, что родители только крестились. Она родилась в 1916 году, и уже тогда, в голодном Поволжье, казалось, что в эту крохотную душу вселилась сама Фемида.
— Мам, а почему дядя Прохор украл мешок муки? — допытывалась она вечером.
— Так жрать хотел, доченька, детки пухнут.
— Воровать — грех! — отрезала пятилетняя девочка. — Пусть бы лучше на биржу труда шел. Закон должен быть один для всех.
Сызрань: первый приговор и вкус слез
В 1940 году, когда над страной уже сгущались свинцовые тучи, Зинаида Апарина, блестяще окончив юридический институт, получила назначение.
Город Сызрань, деревянный суд, скрипучие половицы. Ей было всего 24 года, и от волнения у нее дрожали колени под тяжелой суконной юбкой.
Август 1940-го. Первый процесс. Перед ней стоял заросший мужик, рабочий с местной ткацкой фабрики. Вынес под спецовкой две буханки хлеба. Глаза у мужика — как у затравленного волка, дома шестеро по лавкам.
— Гражданин судья, помилосердствуйте! — выл он, падая на колени. — С голоду пухнут детки мои!
Зинка сжала кулаки под столом так, что побелели костяшки. По закону — тюрьма. По-человечески — отпустить.
— Встать! — голос ее, неожиданно окрепший, ударил по ушам. — Вы не голодающий, Вы — вор! Статья сто шестьдесят вторая. Пять лет исправительных работ!
Она вынесла этот приговор и вышла в пустой коридор, где упала на подоконник и разрыдалась впервые в жизни. Но вечером, придя в свою съемную комнату, она посмотрела в зеркало и прошептала:
— Хватит. С завтрашнего дня никаких слез. Только буква закона.
Москва военная: Сокольники и запах валерьянки
В 1944-м ее перевели в Москву. Вместе с крохотной дочкой Верочкой и мужем Иваном Васильевичем, следователем Генпрокуратуры, они поселились в тесной комнатке в Сокольниках. Москва гудела победными салютами, но суды работали без остановки.
— Зин, может, чайку? У меня валерьянка есть, — предлагала секретарь.
— Какая валерьянка, Клава! — Апарина, не поднимая головы от томов дела, только отмахивалась. — У меня там банда «Черная кошка» на подходе, а ты мне про нервы.
Она судила убийц, мародеров, дезертиров. Спала по три часа в сутки. Однажды, вернувшись домой, она застала мужа, читающего сводки.
— Ваня, я сегодня отправила на расстрел троих. Мальчишки совсем, по 19 лет. Грабили эшелоны.
— Зин, ты же судья. Ты просто читаешь написанное, — пытался успокоить ее Иван Васильевич.
— Нет! — она ударила кулаком по столу. — Я решаю! И если я дам им слабину, завтра они придут грабить наш дом! Я не имею права на жалость, Ваня. Жалость убивает государство.
Зинка-Червонец и мажоры с папиными погонами
В 1950-е годы ее перевели в Московский городской суд. Здесь она и стала легендой. Уголовники матерились сквозь зубы, услышав фамилию судьи: Зинка-Вышка. Зинка-Червонец. Она не давала меньше червонца, десяти лет. Никогда.
Самым громким делом, от которого трясло всю партийную верхушку, стал процесс над золотой молодежью. В 1961 году компания сынков дипломатов и партийных боссов устроила зверское надругательство над несколькими девушками у себя дома.
За одного из них, смазливого парня с отцовскими звездами на петлицах, пришел просить сам Андриян Николаев. Третий советский космонавт, Герой Советского Союза, кумир миллионов. Он вошел в ее кабинет — статный, в парадном кителе, с Золотой Звездой на груди.
— Зинаида Матвеевна, — начал он мягко, — понимаете, отец одного парня — мой хороший друг. Семья строго положительная. С кем не бывает, оступился мальчик. Ну простите, а?
Апарина молча открыла папку дела. Фотографии. Протоколы осмотра. Показания потерпевших.
— Вот, товарищ космонавт, полюбуйтесь, — она подвинула ему снимки. — Это вы называете «оступился»?
Андриян Николаев прочел лишь пару предложений и побледнел. Руки, державшие штурвал космического корабля, затряслись. Он молча встал, кивнул и вышел из кабинета, забыв на столе свою фуражку.
— Высшая мера, — бросила ему вслед Апарина. — Следующий!
Дыхание «Мосгаза» в спину
Она ставила к стенке опасных убийц, грабителей, кавказских воров в законе. Но настоящую ненависть системы вызвала делом «Мосгаза». Зима 1963-1964 годов. Москва замерла в ужасе. Маньяк Владимир Ионесян в шапке-пирожке и с авоськой ходил по квартирам, представляясь газовщиком, и не щадил целые семьи.
Когда его взяли, дело передали Апариной. Зал суда охраняли автоматчики. Родственники убитых выли в коридорах.
— Гражданка Апарина, может, не надо высшей меры? — тихо спросил прокурор, вытирая пот со лба. — Все-таки резонанс, иностранная пресса пишет.
Зинаида Матвеевна медленно сняла очки. Глаза ее были абсолютно сухими.
— Высшая мера, — отрезала она. — За каждую каплю невинной крови.
Угрозы сыпались как из рога изобилия. Однажды ей подбросили в почтовый ящик похоронный венок. В другой раз на стол в кабинете легла анонимка, написанная корявым почерком: «Встречу в подворотне, кишки выпущу».
Апарина вызвала эксперта-почерковеда.
— Искать, — приказала она.
Через неделю в коридоре суда взяли за шкирку брата одного из подельников Ионесяна.
— За угрозу судье — десять лет, — равнодушно зачитала она приговор дрожащему от страха парню. — Увести.
При этом Апарина славилась не только строгостью. Она была крайне дотошной: если в деле не было стопроцентных, «железных» улик, она неоднократно возвращала его на дополнительное расследование. Обвинение и защита хорошо знали: без полной уверенности в виновности подсудимого обвинительного приговора не будет. А когда вина подтверждалась, наказание следовало суровое
Почему бандиты не трогали Зинаиду Апарину
Бандиты не трогали Зинаиду Апарину. Потому что в преступном мире ее имя внушало не просто страх, а суеверный ужас перед абсолютной, ледяной справедливостью. Ведь ее невозможно было ни подкупить дорогими подношениями, ни запугать анонимными угрозами, ни разжалобить липовыми справками о больных детях
Она без малейшего сомнения «ставила к стенке» самых матерых авторитетов и приговаривала к расстрелу целые банды, тех же оборотней в погонах из «милицейского дела». А за любую попытку давления на судью, типа подброшенного похоронного венка или анонимного письма, сама безжалостно впаивала десять лет строгого режима.
Поэтому матерые уркаганы боялись Зинку-Вышку куда больше, чем своих воровских понятий, зная, что перед ней с ее феноменальной памятью на детали и дотошным следованием букве закона бессильны любые связи, деньги и высокие покровители.
Что о ней говорили воры
Джаба Иоселиани (1926–2003) — грузинский вор в законе старой формации о Зинке, как вспоминали его сообщники, сказал так:
— Я знал судей. Судья — это чиновник от государства, а не судья. Но эта женщина… Она не торгуется. С ней нельзя договориться, нельзя припугнуть, нельзя разжалобить. Она как скала в горах — стоит, и ветер ей не указ. Страшна не жестокостью, страшна тем, что верит в то, что делает. А человек, который верит, опаснее того, кто просто служит.
Дед Хасан наставлял своих подельников:
— Если попадёшь к ней — не геройствуй. Она не мягкая, и срок тебе не скостит. Возишься с ней — только хуже. Она решит по бумагам, по закону, и всё. Доказано — всё, конец. Так что главное — до неё не дойти, а если дошёл — молчи и жди. Может, прокурор больше даст, чем она. Хотя нет. Она больше всех даст.
Таро, по свидетельствам подельников, вспоминал:
— Я тогда в Москву только пришёл, а мне уже говорят: если Зинка — значит, готовься. Она не разбирает, вор ты, не вор, грузин, русский — ей всё равно. Она по статье бьёт, и бьёт тяжело. Другие судьи — с теми можно говорить, через адвоката, через людей. К Зинке хода нет. Но знаешь, что уважало? Что она честная. Не подкупная. Можно не соглашаться с приговором, но нельзя сказать, что она продалась. Такое в нашем мире ценят
Дом, где снимали мундир
После приговоров она приходила домой. Иван Васильевич уже накрывал на стол, наливал в рюмки коньяк.
— Как ты так можешь, Зин? — спрашивал он, глядя на ее осунувшееся лицо. — Как ты их не боишься?
— А чего их бояться, Ваня? — она устало улыбалась, и в этой улыбке было больше тепла, чем во всех ее приговорах. — Они же трусы. А за мной — вся мощь Советского государства. Да и ты у меня вон какой, прокурорский.
Они сразу после вынесению высшей меры отправиться развлекаться — например, на премьеру в театре Маяковского. Дома она не была Зинкой-Вышкой. Дома она была просто Зиной, которая штопала дочке чулки.
Тень отставки и железная старость
Она отдала суду 47 лет своей жизни. Сменялись генсеки, рушились идеологии, страна трещала по швам в девяностые. А Апарина все так же сидела в черном кресле.
Когда в 1990-х заговорили об отмене высшей меры, она не выдержала на совещании:
— Вы что творите, ироды? — грохотала она на молодых законодателей. — Вы бандитам индульгенцию выдаете! Зачем высшую меру отменили-то? Теперь они знают, что самое страшное — это пожизненный санаторий!
Она ушла на пенсию в конце девяностых. Тихо, без торжественных речей и золотых парашютов. 83-летняя старуха с прямой спиной, она каждое утро надевала старенькое, но отглаженное платье и шла гулять в парк.
Зинаида Матвеевна Апарина ушла в 1999 году. Хоронили ее скромно. Уголовный мир, говорят, в тот день пил не чокаясь. Даже там, на зоне, знали: ушла та, перед кем не стыдно было снять шапку.
Сегодня, глядя на иные судебные процессы, где за миллиарды бюджетных денег дают условный срок, я часто думаю о ней. О девочке из Николаевки, которая верила, что закон — это щит, а не дубинка для богатых. Нам сейчас отчаянно не хватает такой вот Зинки. Слишком много стало в судах юристов, и слишком мало — судей.
