«Ты старая баба, иди к черту, ты мне надоела», — бросил Михаил Зощенко своей жене Вере. Ей было всего 29 лет. Эта фраза звучит как жестокий приговор, но за ней — не просто бытовая ссора, а столкновение двух несовместимых представлений о браке. Зощенко мечтал о женщине, которая принесёт себя в жертву его искусству. Вера хотела, чтобы её просто любили. И именно эта несовместимость стала главной драмой их жизни.
Как они встретились
Они познакомились в мае 1916 года. Молодой штабс-капитан Зощенко прибыл с фронта в кратковременный отпуск в Петроград. Он выглядел эффектно: военная форма, белый башлык, который выгодно подчеркивал оливковый оттенок его смуглой кожи.
Про свой необычный вид Зощенко рассказал девушке так: по семейной легенде одним из предков был итальянец-архитектор, оставивший потомкам карие глаза и оливковую кожу. Будто бы спустя сто с лишним лет фамилия Зодченко превратилась в Зощенко.
Молодые люди весело проводили время: катались на лодке, общались. Михаил написал Вере в альбом: «Мы (мужчины) не верим в любовь, но говорим, преступно говорим… иначе нет дороги к женскому телу. Не ищите любви — верьте страсти».
Вера Кербиц на момент знакомства уже пережила свою первую несчастную любовь и первое замужество. Про себя она писала: «Все же я недурна собой — выше среднего роста, тоненькая, изящная… У меня каштановые с золотистым отливом волосы — беспорядочная, кудрявая головка. Не модно, но стильно. Мой стиль… Когда я говорю об интересном — вся загораюсь и в глазах зажигаются искорки».
А у Михаила за плечами была другая любовь — первая, незабываемая. Её звали Надя, она жила в том же доме и была дочерью генерала. Им было по шестнадцать лет, они обращались друг к другу на «вы», даже когда говорили о любви. И ходили в кино, чтобы два часа целоваться — на улице это считалось неприличным. Зощенко писал: «Я её очень любил. И эта любовь не прошла до сих пор». Но после того как он ушёл на фронт и долго не писал, Надя по настоянию отца вышла замуж и уехала в эмиграцию.
Именно к Наде Зощенко приезжал в тот отпуск, когда впервые встретил Веру. С Надей они поставили точку. Он вернулся на фронт, воевал ещё год. К концу войны имел пять боевых орденов, чин штабс-капитана. Сам писал: «Это не означало, что я был герой. Это означало, что два года подряд я был на позициях. Был ранен, отравлен газами. Испортил сердце».
Чего он ждал от брака
В Петрограде в его жизни снова появилась Вера. Её первым мужем был фронтовик, прапорщик и Георгиевский кавалер. Но Веру он разочаровал: «совсем обыкновенный, совсем будничный, даже не умный». А Михаил стал для неё идеалом мужчины.
Роман развивался стремительно. Из дневника Веры: «Это была ночь его рождения. Он сказал мне тогда: „Сегодня моё рождение». И я, лукаво улыбаясь, спросила: „Что же вам подарить?» И он шепнул: „Себя!»»
Зощенко настолько был увлечён, что спрашивал себя: «Чем околдовала меня эта маленькая женщина?» Он писал: «Я люблю её, мне почему-то не хочется, страшно и стыдно признаться даже себе. Знаю, что меня можно прельстить телом, но никогда не думал, что покорит неведомое мне обаяние».
Но уже тогда Вера чувствовала в его нежности что-то тревожное: «В его обращении со мной проскальзывал, сквозь нежную ласку и внимание, такой знакомый тон, милый и ненавистный, тон собственника».
Зощенко дважды делал ей предложение. На первое в 1919 году получил отказ — у неё был другой вариант устройства жизни. На второе Вера заявила: «Я хочу „свободного брака»». Зощенко ответил: «Нет! Брак так брак! Никаких „свобод»». В третий раз предложение озвучила она сама.
Так Зощенко рассказал об их женитьбе в 1920 году: «На тележке маленький письменный стол, два кресла, ковер и этажерка. Я везу эти вещи на новую квартиру. В моей жизни перемена. Одна женщина, которая меня любила, сказала: — Ваша мать умерла. Переезжайте ко мне. Я пошёл в загс с этой женщиной. И мы записались. Теперь она моя жена».
Старенький диван, на котором было тесно, но никогда не было холодно вдвоём, однажды сломался с грохотом, не выдержав напора страстей. В мае 1921 родился сын Валерий — дома просто Валя.
Что сломалось
Семья переехала в квартиру побольше, чтобы у Михаила был свой кабинет. Но Зощенко рассудил иначе — и съехал от семьи в Дом Искусств на Невском. Развода не было, якобы временная мера: пока ребёнок не подрастёт, не перестанет кричать. Сына Зощенко искренне любил, но между мужем и женой отношения не складывались. В них не было ни нежности, ни ласки.
Семью он не бросал — наезжал, регулярно слал продукты и письма. Но письма уже мало напоминали прежнюю романтику: «С совершенным своим решпектом посылаю Вам, жена моя Вера, один малый куверт песку — сахарного рафинада, другой малый куверт, но побольше — белой вермишели и вовсе малый оковалок свинины…
Засим предваряю Вас, что жизнь в Санкт-Петербурхе слаще в холостом образе, чем в женатом!» На все попытки супруги вернуть прежние отношения он говорил: «Веруша, так у всех. Любовь из пальца не высосешь». И кричал: «Я заболеваю после разговоров с тобой». На её «так не приходи» — отвечал: «Что? Я имею право на обед и заботу о моём белье. И помощь в переписке мне нужна. Ты ведь жена?»
Теперь уже не Вера, а он выступал за свободные отношения. Зощенко был настоящим джентльменом, утончённым франтом.
Где бы ни появлялся, женские взгляды сразу обращались к нему. Он получал уйму писем: «Дорогой товарищ Мими! Дело в том, что мы в вас по уши втрескались. Будущие повара Рая и Тамара». Он понимал женское сердце, красиво ухаживал, но вёл себя невозмутимо и предоставлял женщине право последнего шага.
Ассортимент его женщин был самый разнообразный — от жён партийных чиновников до фабричных девчонок. Главное, чтобы они не были похожи на капризную Веру. Его романчики злые языки прозвали «офицерскими» — так легко он их заводил и так легко расставался. Никаких скандалов, драк, неожиданных беременностей. Всегда выходил сухим из воды.
Чего хотела Вера
Вера вместе с приходом в семью материальных благ расцвела и приоделась. И тоже захотела праздника для души.
Если уж свободный брак — то будет справедливо, если для обоих. Михаил поморщился и выставил условие: «Всё должно быть прилично». Прилично у неё не получилось. Она писала: «Началась моя „двойная жизнь», и это было так сложно, так мучительно сложно и тяжело». У неё появилась своя компания, «наш кружок», где среди прочих поклонников был даже «придворный поэт». Набирал силу её роман с большевиком Николаем Авдашевым, вторым секретарём Петроградского райкома партии. Она писала в дневнике: «Как странно — только с ним, с „большевичком», с таким простым, простым человеком, мне, изломанной интеллигентке, было по-настоящему хорошо».
А потом случилось то, что навсегда надломило их жизнь.
Вера описала этот вечер так: «В вечер нашей последней встречи с Николаем случилось непоправимое… Забывшись, я сделала непоправимую ошибку… Я не могла отказать в близости любимому, думая, что теряю его навсегда… А Михаил был за стеной. И он всё понял». «Я не пощадила его гордости, его мужского самолюбия — в его доме, почти на глазах я отдалась другому!.. Но во всём остальном я права. Во всей своей жизни — права! Я всегда хотела от Михаила одного — любви… Он её мне не давал. Никогда не давал».
К удивлению, супруги не разошлись. Напротив — купили большую квартиру и снова съехались, поделив её на две половины.
Кульминация: разговор в пять утра
Между супругами произошёл тот самый серьёзный разговор. Вера записала в дневнике: «Недавно говорила с ним до 5 часов утра… Он говорил, что, когда женился на мне, думал, что я принесу ему в жертву всю жизнь… что я буду беззаветно любить его и его искусство… А я хотела, чтоб меня любили! В этом вся „роковая» ошибка».
Зощенко сказал ей прямо: «Я был очень „маленький», когда женился на тебе, я не перебесился, я знал очень мало женщин, и когда я понял, что не должен был жениться, я от вас уехал, стал жить один. Может быть, нам нужно было тогда разойтись».
Вера отвечала: «Хорош бы он был, если б разошёлся со мной тогда! Прожив с женщиной все самые трудные годы с 1917–1922 — оставить её и ребёнка, лишь только вышел на „широкую дорогу»… Нет, он всё-таки был достаточно благородным человеком, чтобы не поступить так!»
Былая страсть давно исчезла. Теперь на день рождения она подарила ему банку абрикосового варенья и одеколон «Шипр» — и он был счастлив. А потом сказал: «Ты старая баба, иди к черту, ты мне надоела». Ей было 29 лет.
Что было дальше
К этому моменту Зощенко стал знаменит настолько, что Чуковский говорил ему: «Счастливый вы, Миша, человек. 150 миллионов жителей страны вам должны завидовать. Все при вас — талант, деньги». А Зощенко признавался: «А у меня одна тоска на душе… Я убегаю от людей, и если они придут ко мне в гости, я сейчас же надеваю пальто и ухожу. У нас так условлено с женою: чуть придет человек, она входит и говорит: Миша, не забудь, что ты должен уйти».
Отравление газами на фронте давало о себе знать приступами паники и отчаяния. Ему казалось, что за ним следят. Потом атака кончалась — но через долгую депрессию. Однажды знаменитый психиатр посоветовал Михаилу прочитать пару рассказов Зощенко перед обедом. «Доктор, я и есть Зощенко».
К сорока годам тоска измучила его окончательно. Он не мог ни есть, ни спать. Спасся сам — занялся психоанализом по Фрейду, погрузился в собственное прошлое и почувствовал, что выздоравливает. Так родилась повесть «Перед восходом солнца» — по его мнению, главное дело всей жизни. Именно эта книга сломала его судьбу: публикацию запретили, посыпались обвинения в «дезертирстве».
Потом была война. На фронт его не взяли — больное сердце, 47 лет. Вера с сыном остались в Ленинграде. Зощенко слал посылки, сам недоедал до состояния дистрофии. Спасла его от голодной смерти бывшая возлюбленная Лидия Чалова — вызвала врача, добилась питания из больницы. Он изнурял себя работой над книгой, а после запрета — вернулся в Ленинград, в семью. Вера писала: он появился сильно постаревший, равнодушный, отчуждённый. Сразу ушёл в свою комнату, к письменному столу. Молодую, любящую Лиду он оставил.
В 1946 году — новое постановление, исключение из Союза писателей, потеря карточек. Зощенко вернулся к забытому мастерству сапожника. Антиквариат, который Вера с увлечением скупала в тридцатые, превращался в хлеб и постное масло.
Ему предлагали восстановление в Союзе — при условии, что опубликует что-то порочащее Сталина. «Я никогда не был и не буду ослом, который пинает мёртвого льва!»
Корней Чуковский описал его в те годы: «Это труп, заколоченный в гроб. Даже странно, что он говорит. Задушенный, убитый талант».
Позднее примирение
Но в самом конце их общего пути утраченный мир вернулся.
Измученное сердце писателя отказывалось биться. Вера бегала за врачами, сидела у его постели. Он стал называть её как когда-то — Верочкой. А она его — «Детка». Писателя радовало единственное: персональная пенсия. Он был счастлив — но не за себя: «Веруша, теперь я за тебя спокоен. Умру — ты будешь получать половину моей пенсии. Завтра надо завещание… деньги Валичке!»
Перед смертью Зощенко прижался к жене, положил голову ей на плечо и грустно сказал: «Как странно, Верочка, как странно… Как же нелепо я жил…»
Может, и не так уж нелепо. Просто он хотел , чтобы она принесла себя в жертву, а она — любви . И оба были в этом правы.
Друзья, поддержим приют для пожилых собак. Наша цель — еда, лекарства и уют для тех, кто ждёт тепла. Буду благодарна за любую посильную помощь. Не могу остаться равнодушной, когда вижу на страницах Дзен социальную рекламу, умоляющую о помощи голодным животным.
Благодарю тех, кто отозвался на мой призыв. К 20 сентября были собраны желаемые 1100 рублей собраны. Я перевела эти деньги на счет Благотворительного фонда помощи городским животным» Рука помощи» приюту для пожилых собак.
