Эту историю хочется рассказать не потому, что она про войну. А потому, что она про силу. Про девочку, которая к одиннадцати годам осталась совсем одна на свете, а к девяноста годам имела дочку, внучку, шикарную квартиру и говорила: «У меня хорошая старость. Хорошие дети и хорошая старость».
Между этими двумя точками, между полным сиротством в лагере смерти и счастливой старостью в Москве, уместилась огромная жизнь.
Её зовут Ида Иосифовна Спектор. И вот её история.
СЧАСТЛИВЫЙ ТУЛЬЧИН
Ида родилась 20 ноября 1932 года в городе Тульчине Винницкой области. Тульчин был небольшим, но красивым городком с военными частями, старинными каменными столбами в центре и молокозаводом у реки Южный Буг. Перед войной здесь проживало около пяти тысяч евреев, работали синагоги, на рынке звучал идиш. Еврейская община Тульчина считалась одной из крупнейших в Винницкой области.
Семья у Иды была большая. Папа работал на заводе, мама преподавала в школе. Была старшая сестра Полина, русоволосая, добрая, настоящая труженица. Жили в трёхкомнатной квартире. Рядом, в том же городе, жили бабушка и дедушка по отцовской линии. Дедушку звали Хаймен, и он был настоящий богатырь, мастерил внучкам свистульки. В Москве жил мамин брат, дядя Миша, была ещё мамина сестра тётя Фаня, младший мамин брат Шурик с молодой женой Лизой.
Детство было счастливым. Ида скакала по пригоркам с другими детьми, играла в салочки, хохотала. Всё закончилось в один день.
КАК ВЕТРОМ СДУЛО
22 июня 1941 года дети, как обычно, играли на пригорке. И вдруг по радио раздался голос: война.
«Нас как ветром сдуло», – вспоминала потом Ида Иосифовна. «Все сразу разбежались по домам».
Иде было девять лет. Всего за два дня до начала войны сестра Полина уехала с маминым родителями в Москву к дяде Мише. Папа должен был взять отпуск, и вся семья собиралась ехать следом. Вместо отпуска папа ушёл на фронт. А Ида с мамой, бабушкой и дедушкой остались в Тульчине.
Эвакуироваться не удалось. Единственная переправа через Южный Буг была занята отступающими войсками. Колонны шли непрерывно, гражданских к мосту не подпускали. Начальство города исчезло мгновенно. Население бросили на произвол судьбы.
Семья Иды дошла до переправы, увидела, что для них места нет, и вернулась домой. А дома их ждал ещё один удар: пока они скитались, соседи растащили половину вещей из квартиры.
«Откуда у вас это?» – спрашивала потом маленькая Ида, видя свои вещи на людях.
«Мне подарили», – отвечали ей.
ГЕТТО И ЛАГЕРЬ
Осенью 1941 года в оккупированном Тульчине, вошедшем в состав румынской зоны Транснистрии, было создано еврейское гетто. Всех евреев из центра согнали в определённый район и запретили выходить за его границы. К семье Иды подселили людей, евреев, депортированных из Бессарабии. Около пяти месяцев семья провела в гетто.
13 декабря 1941 года, в еврейский праздник Хануки, три тысячи тульчинских евреев были депортированы в село Печора, в концентрационный лагерь, который узники прозвали «Мёртвая петля». Их гнали пешком двое суток по осенней грязи. Лагерь располагался на территории бывшей усадьбы польских дворян Потоцких на берегу Южного Буга. Формально он управлялся румынской жандармерией, но охраняли его украинские полицаи.
Это был лагерь, где людей не расстреливали массово, а уничтожали иначе: голодом, холодом, болезнями. Не кормили, не поили. Начался тиф. Ида тоже переболела, лежала всю зиму, не могла ходить, передвигалась на четвереньках, пока ноги не разогнулись.
Дети выживали по-своему. Они перелезали через каменный забор, убегали по деревням попрошайничать. Кто-то из крестьян давал картошечку, кто-то спускал собак. Добытую картошку варили на кострах. Это спасало.
В лагере Ида потеряла всех. Первой умерла бабушка. Потом дедушка Хаймен, богатырь, который делал внучкам свистульки. Он пришёл однажды, попрощался и ушёл. Больше его не видели. Лиза, жена маминого брата Шурика, была расстреляна. А в 1943 году тихо умерла мама.
«Она тихо ушла», – говорила Ида. «Тихо».
Десятилетняя Ида осталась совсем одна. Она бегала по лагерю, плакала, падала и засыпала где придётся. Люди указывали на неё и говорили: «Это внучка Хаймена. Бедный ребёнок».
ЗОЛОТО, КОТОРОЕ СПАСЛО ЖИЗНЬ
В 1943 году, когда Красная Армия начала наступление, лагерное начальство решило ликвидировать узников. Рвы были уже вырыты. Людей повезли на расстрел.
Но незадолго до этого в лагерь пригнали группу румынских евреев из Бессарабии и Буковины. В отличие от истощённых местных узников, они ещё сохранили при себе ценности. Узнав о готовящемся расстреле, они собрали всё золото и отдали румынскому коменданту лагеря Стратулату.
Стратулат запретил расстрел. Заявил, что это его территория, и он не допустит казни.
Узников погнали обратно. Они остались живы. Жизнь тысяч людей была буквально выкуплена за горсть золота.
ПОГОНЫ ВМЕСТО ПЕТЛИЦ
В середине марта 1944 года советские войска вошли в Печору. Но узники не вышли. Солдаты были в погонах, а до войны Красная Армия носила петлицы. Люди, проведшие в лагере больше двух лет и отрезанные от всего мира, решили, что это провокация, и попрятались.
Тогда среди солдат нашёлся еврей. Он обратился к узникам на идише: «Это Советская армия! Выходите, вас освободили!»
Люди стали выползать. Именно выползать, потому что многие уже не могли ходить.
Один военный вынес из лагеря Иду на одной руке, а на другой, мальчишку. Обоих отправили в Тульчинский детский дом.
МАМИНО ПЛАТЬЕ
Когда Иду привезли в детский дом, ей было одиннадцать лет. Она была истощена, покрыта фурункулами. К ней приходили смотреть как в зоопарк, молча стояли и разглядывали.
Постепенно она приходила в себя. В детском доме был хороший директор, невысокого роста, заботливый. Кормили жидкой похлёбкой, «картошка картошку догоняла». Ребята сидели с ложками и искали в тарелке хоть что-нибудь съедобное.
Однажды Ида шла по улице с маминой знакомой. И вдруг на рынке увидела женщину в мамином платье.
Они подошли.
«Откуда у вас это платье?» – спросила Ида.
«Мне его подарили», – ответила женщина.
Ида не забрала платье. Она была маленькая, растерялась. И потом не могла себе этого простить всю жизнь.
«Надо было забрать как память», – повторяла она спустя десятилетия. «До сих пор себе простить не могу».
А потом Ида пошла к своему дому. Дома не было. На его месте зияла яма, погреб обрушился, то ли от бомбы, то ли сам. Кругом стояли дома, а их дома больше не существовало.
Ида бежала оттуда как безумная. Знакомая по имени Фрида встретила её и потом рассказывала другим: «Ида была невменяемая».
ДЕНЬ ПОБЕДЫ В ДЕТСКОМ ДОМЕ
9 мая 1945 года по радио объявили о Победе. Дети в детском доме кричали «ура», прыгали, танцевали, носились по коридорам.
«Мы были так счастливы», – вспоминала Ида Иосифовна. «Кричали ура, ура, ура. Прыгали, бегали».
В детском доме она провела до 1948 года. Бегала, играла, дралась с мальчишками, когда они мешали ей убираться в комнате. Постепенно оживала.
МОСКВА. НАЧАЛО НОВОЙ ЖИЗНИ
После войны мамин брат дядя Миша разыскал Иду через горсовет. В те годы существовала система учёта: горсоветы составляли списки выживших и отвечали на запросы родственников. Дядя Миша узнал, что племянница жива и находится в Тульчинском детском доме.
Забрать Иду помогла женщина из детдома, чья сестра жила в Москве, на Большой Полянке. Она взяла девочку с собой и передала дяде. Так Ида оказалась в Москве.
Встреча с сестрой Полиной, которая пережила войну в Москве у тёти Фани, оказалась горькой. Полина провела военные годы в безопасности, у родственников. Ида прошла лагерь смерти и потеряла всех. Между сёстрами выросла пропасть, которую ни одна из них не смогла преодолеть. Ида приехала к единственному родному человеку с огромной надеждой, а встретила равнодушие.
«Я ей не нужна была», с горечью вспоминала Ида. «Я спала и слышу, как про меня говорят: „Ида что? Ида спит.» Не „пусть отдохнёт, бедная», а так, с пренебрежением, мол, подумаешь, Ида. Эта интонация мне запала в душу. А я готова была ей душу отдать. Я её так любила вначале. Потом поняла, что я ей не нужна».
Но и у дяди Миши Ида не задержалась. Однажды ночью пришли и увели его. Это был период массовых арестов, когда людей забирали без объяснений. Дядя Миша так и умер, не узнав, за что его посадили. Вернулся он с трепанацией черепа, больной, с потерей памяти.
Его собственная дочь сдала отца в дом инвалидов. А Ида, к тому времени уже взрослая и работающая, забрала дядю Мишу к себе. Выхаживала его, делала уколы. Он пошёл на поправку и сказал: «Я поправлюсь и тебя озолочу». С этими словами он умер.
ЗАВОД, СТАНОК И МЕЧТА О МЕДИЦИНЕ
Ида пошла работать на завод «Фрезер» в Москве. Стояла у станка, но из-за больного сердца, наследия лагерных лет, чуть не теряла сознание на рабочем месте. Её перевели в отдел технического контроля, она проверяла и принимала продукцию.
Параллельно училась. Сначала поступила в станкостроительный техникум. Но когда узнала, что открылось вечернее медицинское училище, не раздумывала. Забрала документы, приехала в училище, хотя семестр уже прошёл.
«Я догоню», – сказала она.
И догнала.
Жила впроголодь. Зарплата после всех вычетов, подоходного и «бездетного» налога, составляла 130 рублей. На эти деньги нужно было оплатить угол в коммуналке, купить тетрадки, учебники, приодеться.
«Я всегда была голодной», – говорила Ида Иосифовна. «Но я всегда была кругленькой. Это моя конституция. Я в жизни не была худенькой».
Она стала медсестрой и отработала в медицине около сорока лет. Знала своё дело так хорошо, что обучала даже молодых врачей. Они приходили к ней за советом, и она терпеливо объясняла, что и как нужно оформить, как записать, как поступить.
«Во мне медик внутри жил», – говорила она.
ТЕЛОХРАНИТЕЛЬ УЖЕ ЗДЕСЬ
Личная жизнь Иды началась неожиданно. Она жила тогда в Перово, снимала комнату. Встретила знакомую.
«Пойдём в кино», – предложила та.
Сходили в кино. Идут обратно. Навстречу мужчина. Знакомая остановилась поговорить, а Ида пошла дальше. Смотрит, а он догоняет. Проводил до дома.
И с тех пор каждый день.
«Хозяйка, у которой я снимала комнату, говорила: „Телохранитель уже здесь!» Я ещё сплю, а он уже стоит и ждёт», – смеялась Ида Иосифовна.
Он разогнал всех соперников, взял Иду, как она говорила, «измором». Мужа звали Михаил Спектор, родня его была из Бердичева. Он любил её по-настоящему.
Родилась дочка, хотя врачи категорически запрещали рожать по состоянию здоровья. Говорили: умрёшь.
«Я говорю: я же умру, не вы!» – вспоминала Ида. «И всё-таки родила себе дочку. И счастлива».
С Михаилом они прожили пятнадцать счастливых лет. Потом он умер, и Ида снова поднимала ребёнка одна.
ЧТОБЫ ПОМНИЛИ
В 1990 году Ида Иосифовна стояла у истоков создания Московской общественной организации бывших малолетних узников гетто и концлагерей. Вместе с Борисом Реником и Леонорой они начинали с того, что собирались у Театра мимики и жеста, раздавали гуманитарные посылки, а потом поняли, что нужна полноценная организация.
В ассоциацию вошли 450 человек. К моменту записи свидетельства Иды Иосифовны настоящих узников оставалось около пятидесяти.
Она выступала в школах перед учениками как живой свидетель. Рассказывала всё как было.
«Слышно было, как муха пролетает», – вспоминала она. «Потом я говорила: задавайте вопросы. Кто задавал, кто нет. Кто плакал. На первой парте девочки сидели, так плакали».
Ида Иосифовна регулярно ездила в Тульчин и в Печору. Ходила по территории бывшего лагеря, показывала и рассказывала. Привозила оттуда землю на бабушкину могилу, потому что верила: если привезти землю с того места, где погибли родные, их души соединяются.
«Люди должны знать, чтобы этого не повторилось», – повторяла она. «А не говорить, что этого не было. Это было. Было».
ХРУСТАЛЬНАЯ ВАЗА
В последние годы у Иды Иосифовны была шикарная квартира, заботливая дочка, внучка и зять. Каждое утро дочка звонила: «Как ты, мама?» Внучка звонила с работы: «Бабуля, как ты?»
«Хорошие дети у меня», – говорила Ида Иосифовна. «Они бабушку оберегают как хрустальную вазу. Всё, что я захочу, тут же мне дадут».
Она часто повторяла одну фразу, которая звучала как формула всей её жизни: «У меня хорошее детство было до войны. И хорошая старость. Хорошие дети и хорошая старость».
Между детством и старостью был ад. Лагерь, голод, потеря всех родных, мамино платье на чужой женщине, яма на месте родного дома.
Но она выжила. Стала медсестрой, матерью, бабушкой, создательницей организации, которая объединила сотни выживших. Выступала перед детьми в школах, ездила на места, где когда-то были рвы, и говорила тем, кого там уже не было: «Мама, ты меня слышишь?»
И кажется, была услышана. Потому что жизнь, которая началась с такого страшного дна, закончилась теплом, любовью и внучкой, которая каждое утро звонит и спрашивает: «Бабуля, как ты?»
