На перрон итальянского вокзала втащили упирающегося человека. Дюжий санитар одной рукой волок кожаную сумку с клюшками для гольфа, а другой пытался удержать респектабельного, но явно неадекватного джентльмена. Джентльмен дергался, мычал и норовил укусить санитара за запястье. Замыкала эту странную процессию скорбная монахиня.
Проводнику вагона она опустив глаза объяснила: это очень богатый английский лорд. Его везут в берлинскую клинику на лечение. У милорда тяжелейшее помрачение рассудка — в минуты обострения он бросается на людей и кусается, как собака.
Проводник впечатлился. Он заботливо усадил компанию в купе, а затем рысцой пробежался по вагону, полушепотом предупреждая остальных пассажиров держаться от этой компашки подальше.
Милорд действительно вел себя пугающе. Когда в коридоре мелькали любопытные лица, он скалился и издавал протяжное, нечеловеческое «с-с-с-с!». Соседи по вагону в ужасе шарахались.
В сумке с клюшками для гольфа, которую санитар аккуратно зажал коленями, лежал ручной пулемет новейшей конструкции. Если присмотреться, его вороненый ствол нагловато торчал прямо между стальными клюшками. В соседнем багаже лежал костюм химической защиты — в Москве его выдали на тот случай, если немцы решат пустить в ход отравляющие газы.
Поезд двигался в Германию. На границах в купе поочередно совались итальянские чернорубашечники, швейцарские жандармы и гитлеровские эсэсовцы. Картина внутри отбивала всякую охоту досматривать этих странных людей: скалящийся лорд, удерживающий его санитар и истово читающая Евангелие монахиня. Проводник маячил за спинами пограничников, делал круглые глаза, размахивал руками и тоже предостерегающе шипел, изображая буйного англичанина — дескать, к нему не лезьте.
Немецкий патруль лишь брезгливо полистал протянутые паспорта и поспешил убраться от греха подальше. Никто из них не стал ковыряться в вещах сумасшедшего.
Едва дверь за эсэсовцами захлопнулась, лорд перестал дергаться. Он одернул пиджак, поправил сбившийся галстук и совершенно осмысленным, холодным взглядом посмотрел на спутников. Секретный пулемет прибыл на территорию Третьего рейха.
Этим буйным пациентом с клюшками для гольфа был Дмитрий Александрович Быстролетов. Человек, чью биографию потом годами будут по крупицам собирать историки, выуживая правду из-под напластований мифов и его собственных, щедро приукрашенных мемуаров. В святцах советской разведки он числится одним из самых результативных нелегалов тридцатых годов.
Быстролетов не просто менял паспорта — он менял личности. Свободно говорил на двадцати языках, причем с правильными акцентами. В Лондоне он представлялся английским аристократом сэром Ричардом Грэнвиллом, в Европе — разорившимся венгерским графом Переньи де Киральгазе, легко входил в образ канадского инженера, голландского художника или американского гангстера.
Где же советский шпион научился всему тому, что позволяло ему на равных общаться с министрами и аристократией? Секрет крылся в его происхождении. Дмитрий действительно принадлежал к графскому роду. Родился он в 1901 году в Крыму и был внебрачным сыном графа Александра Николаевича Толстого — высокопоставленного чиновника Министерства государственных имуществ.
Его мать, Клавдия Дмитриевна, была женщиной прогрессивной. Убежденная суфражистка и член «Общества охранения здоровья женщин», она носила брюки и презирала условности. Родить ребенка вне брака она решила сознательно — исключительно ради того, чтобы утереть нос порядочному обществу. Правда, воспитывать мальчика передовая дама не захотела. Трехлетнего Митю отправили с глаз долой в холодный Петербург, на попечение вдовы застрелившегося из-за карточных долгов гвардейского офицера.
Ребенок рос в полном достатке, получал блестящее домашнее образование, но страшно тосковал по материнскому теплу. Редкие свидания с мамой он позже будет вспоминать как «хлесткий свист бича». Эта ранняя детская травма, щемящее чувство собственной ненужности и заброшенности, въелась в его психику. Ему жизненно необходимо было кому-то принадлежать, быть нужным. За неимением нормальной семьи этой всепоглощающей материнской фигурой для него позже станет Родина.
Но до этого Быстролетов успел хлебнуть грязи. Революция и Гражданская война перемололи его молодость. Выпускник морского кадетского корпуса стал матросом на флоте белой Добровольческой армии. В девятнадцатом году он дезертировал и бежал в Турцию. Там вчерашний белоручка таскал тяжеленные мешки в порту, по-настоящему голодал, мерз и слушал рев волн вперемешку с отборной портовой матерщиной. На самом дне жизни интеллигентские рассуждения о родстве с Достоевским казались ему нелепой блажью.
К началу двадцатых годов Дмитрий осел в Праге. Центр русской эмиграции кишел бывшими офицерами, студентами и политиками всех мастей. Быстролетов влачил нищенское существование, перебиваясь случайными заработками, и не видел никаких перспектив.
Но тут-то на него и обратили внимание чекисты из Иностранного отдела ОГПУ. Вербовщики умели находить талантливых шпионов. Дмитрия приютили в советском торгпредстве. Там он, по собственному признанию, впервые за долгие годы смог поесть досыта. Быстролетов отнюдь не был убежденным коммунистом и весьма скептически относился к Октябрьскому перевороту. Но люди из торгпредства предложили ему сделку, от которой эмигрант не мог отказаться.
Ему пообещали советский паспорт и возвращение домой. Право ступить на родную землю нужно было заработать. И Дмитрий, отчаянно нуждавшийся в Родине, согласился на это — шпионаж стал его платой за обратный билет. Сначала он выполнял мелкие поручения, работая под прикрытием в должности регистратора, а затем и заведующего информационным отделом. Однако весной 1927 года в Европе посыпалась советская агентурная сеть — череда громких провалов заставила Центр срочно искать новых агентов.
Ставку сделали на нелегалов. И молодой полиглот, умеющий вести себя в высшем свете, оказался для Лубянки просто идеальным кандидатом.
В арсенале спецслужб самым надежным и проверенным рабочим инструментом считалась постель. Лубянка быстро поняла, какое именно оружие оказалось у неё в руках. Дмитрий был невероятно, сногсшибательно красив и отлично знал, как обращаться с женщинами. Коллеги по ремеслу позже окрестят его «героем-любовником» от советской разведки.
Первую крупную победу на этом поприще он одержал ещё в Праге. Центр тогда интересовался французскими шифрами. Под прицел попала 29-летняя секретарша посольства Франции Элиана Окутюрьер. В своих мемуарах Быстролетов, отчасти ради конспирации, а отчасти для пущего шика, назовет её итальянской графиней Фьореллой Империали. Дмитрий разыграл классическую партию: пылкие ухаживания, клятвы в любви до гроба, помолвка.
Пикантность и весь ужас ситуации заключались в том, что к этому моменту Быстролетов уже был женат на чешке Милене Шелматовой (в книгах он называл её Иолантой), которая тоже входила в его разведгруппу и вместе с ним выполняла ответственные задания.
Днем он клялся в вечной любви француженке, а ночью возвращался к законной супруге. В конце концов расчетливый жених припер графиню-француженку к стенке, потребовав доказать искренность её чувств. Влюбленная женщина готова была пойти ради него на всё и вынесла из посольства пакет с секретными шифровальными папками — умоляя вернуть их хотя бы через час.
Но главным триумфом Быстролетова стала вербовка шифровальщика британского Министерства иностранных дел Эрнеста Олдэма. В августе 1929 года этот джентльмен сам заявился в советское посольство в Париже и с порога предложил купить британские дипломатические коды за 50 тысяч долларов. Резидент хладнокровно сбил цену до десяти тысяч. Расплатились. И назначили встречу в Берлине в начале следующего года, чтобы купить новые дипломатические коды.
На рандеву в Берлин отправился сам Быстролетов. Выяснилась крайне скверная деталь: англичанин оказался запойным алкоголиком. Пьяный агент с доступом к главным тайнам Британской империи — это бомба с зажженным фитилем, которая может рвануть в любую секунду.
Чтобы намертво привязать Олдэма к себе и контролировать его непредсказуемые выходки, Дмитрий, выступавший в роли венгерского графа, затащил в постель его жену Люси, а потом раздавал ей инструкции — что она должна сказать мужу, какую именно информацию должна от него получить.
Супруга шифровальщика находилась в полном отчаянии от беспробудного пьянства мужа и легко поддалась чарам элегантного иностранца. Расчет оправдался сполна: три года советская разведка бесперебойно читала секретную переписку агентов Лондона.
Быстролетов не брезговал ничем, если того требовало дело. В Германии Центру позарез понадобились выходы на архивы службы безопасности рейха.
На примете была нужная дама, заведовавшая документами по СССР. Подобраться к ней с обычным набором романтических уловок не представлялось возможным. Сорокалетняя немка была фанатичной нацисткой, а её лицо ещё в детстве страшно искромсала автомобильная авария. Такой красавец как Дмитрий вряд ли даже бы посмотрел в её сторону, если бы не работа.
Разведчик нашел другой, куда более тонкий психологический ключ. Он вновь надел маску наивного венгерского аристократа, который долго жил за океаном и совершенно не понимает, из-за чего в Германии поднялся такой дикий ажиотаж вокруг господина Гитлера. Немка с жаром принялась политически просвещать невежественного красавца.
Задушевные беседы о превосходстве нордической расы плавно перетекли в спальню. Дело неумолимо шло к свадьбе. Тем временем копии нужных документов исправно ложились на стол в Москве. Когда брать с невесты стало абсолютно нечего, она внезапно получила скорбное известие: её возлюбленный граф погиб на охоте в задунайских лесах — егерь промахнулся по медведю и всадил заряд прямо в жениха. Несчастная нацистка надела на голову чёрный платок.
Со стороны эта жизнь казалась дорогим, роскошным кинофильмом про советского Джеймса Бонда. Рестораны, отели, безупречно сидящие костюмы, красивые женщины. Но на деле это была страшно изматывающая работа.
Быстролетов годами не имел ни собственного дома, ни настоящих друзей. Вечером он не знал, доживет ли до утра, а просыпаясь, не был уверен, что дотянет до своей постели вечером. Любая неверная интонация, случайный взгляд или оговорка — и всё, пуля в голову обеспечена.
К середине тридцатых годов ресурс его психики исчерпался до самого дна. Из стального нелегала Быстролетов превратился в загнанного, больного и глубоко депрессивного человека. В декабре 1936 года он отправил руководству отчаянное письмо:
Я нахожусь за границей 17 лет, из них на нашей работе — 11 лет, в подполье — шесть… Я работаю только нервами и напряжением воли. Без малейшей радости по поводу успехов, с постоянной мыслью: хорошо бы вечером лечь и утром не подняться.
Начальство вняло мольбам и в феврале 1937 года отозвало своего лучшего агента на родину. Он собирал чемоданы с легким сердцем, искренне полагая, что впереди его ждёт почет, спокойная жизнь и возможность заняться любимой живописью в стране победившего социализма.
Он просто не мог понять, что его ждёт дома на самом деле. На Лубянке в то время менялась власть, начались аресты руководителей Иностранного отдела, а агентов сотнями отзывали из-за рубежа. Клетки захлопывались одна за другой только для того, чтобы подстраховаться — мало ли чего за рубежом эти агенты нахватались.
Следователь Соловьев потянулся, закурил и недоверчиво уставился на избитого человека по ту сторону стола.
— Погоди, — чекист нагнулся вперед. — Так ты вправду имел на руках три миллиона в валюте?
— Да, — ответил арестант.
У него была своя фирма, личный валютный счет и несколько подлинных иностранных паспортов.
Лицо следователя вытянулось. Он вдруг осознал, что этот франт мог в любой день сорваться в любую точку планеты и прохлаждаться там в своё удовольствие до гробовой доски.
— И всё-таки приехал? — прошептал Соловьев. — Сюда?! Променял иностранную валюту на советскую пулю?! Одно слово — гад!
Дмитрий Быстролетов вернулся на родину в начале 1937 года. Поначалу всё складывалось как нельзя лучше. Столичные художники хорошо оценили его картины, и разведчика-нелегала единогласно приняли в Союз художников СССР.
Начальство тоже сыпало благодарностями за написанные им главы для учебника разведки. Грозный нарком внутренних дел Николай Ежов лично утвердил его к званию старшего лейтенанта госбезопасности, крепко обнял и трижды поцеловал. Британские шифры и опасные европейские гастроли остались в прошлом.
Но в феврале 1938 года блестящего агента внезапно вышвырнули из внешней разведки с унизительной формулировкой «по сокращению штатов». Вчерашнего покорителя европейской аристократии усадили в кресло заведующего бюро переводов Всесоюзной торговой палаты — там были свои люди, которые могли за ним постоянно следить. А теплой сентябрьской ночью за ним пришли.
В застенках Лубянки никого не интересовали его подвиги во славу СССР. Следователям нужен был чистосердечно раскаявшийся эсер-диверсант и шпион. Дмитрия передали в руки костоломам по прозвищу Жаба и Шукшин. Избивали без эмоций, руками и ногами. Быстролетов чувствовал себя кулем, который бросает из стороны в сторону мощная безжалостная машина.
От ударов сломалась грудина, на животе начали расходиться мышцы. Глаза заплыли, губы и губами-то назвать было сложно. Больное сердце едва работало. Когда Жаба заявил, что у него больше нет времени возиться с ним, и перешел от кулаков к «инструментальной обработке», разведчик сломался. Едва шевеля разбитыми губами, он прошептал: «Буду писать всё, что скажете«.
Расплата за возвращение на родину оказалась чудовищной. Жернова перемололи не только его самого, но и семью. Узнав об аресте, старенькая мать Дмитрия приняла яд. Жену, ту самую верную чешку Милену, вместе с которой он когда-то добывал секреты за границей, сослали в Куйбышев. Не выдержав клейма жены врага народа, она добровольно ушла из жизни, схватив с лагерного стола кухонный нож.
Самому Быстролетову грозил расстрел. Но пока он всеми силами затягивал подписание всех необходимых документов, в руководстве НКВД сменилась власть: место Ежова занял Лаврентий Берия. Градус слегка снизился, и расстрельную статью заменили на двадцать лет лагерей.
Так элегантный венгерский граф оказался в промерзших бараках Сиблага и Норильлага. Там он в полной мере познал цену человеческой жизни. Однажды на лесоповале конвоир просто подозвал к себе одного из зеков и хладнокровно всадил в него пулю в упор. Затем охранник подошел к красным флажкам, обозначавшим границы зоны, и переставил их так, чтобы тело оказалось за запретной линией — якобы убит при попытке к бегству.
Быстролетов стоял в нескольких шагах и смотрел на это. Его первой реакцией было броситься на палача и казнить его самого, прямо голыми руками. Но рассудок вопил, что за малейшим движением последует немедленный выстрел. Потребовалось нечеловеческое усилие воли, чтобы заставить себя остаться на месте.
Это дичайшее психическое напряжение не прошло даром: у Дмитрия прямо на месте парализовало правую ногу и руку. Дотащив непослушное тело до барака, он решил добровольно уйти вслед за мамой и женой. Но судьба сыграла злую шутку: завязать крепкую петлю на веревке одной здоровой рукой так и не удалось. Пришлось жить дальше.
В 1947 году зэка Быстролетова внезапно выдернули из сибирского лагеря и доставили прямиком в Москву. Его ввели в просторный кабинет всесильного министра госбезопасности Виктора Абакумова. Хозяин кабинета был в прекрасном расположении духа. Он с усмешкой оглядел изможденного арестанта и предложил сделку: хватит прохлаждаться в лагерях, пора браться за настоящую работу. Абакумов предлагал амнистию и немедленный возврат во внешнюю разведку.
Дмитрий отказался. Он выставил встречное условие: только полный пересмотр сфабрикованного дела и официальная реабилитация. Подачки в виде амнистии ему были не нужны.
Как Абакумов сам позже раздраженно скажет: «Этот человек уже через неделю мог беспечно гулять по парижским бульварам, но он сам выбрал свою судьбу».
Строптивца в итоге отправили в Сухановскую тюрьму — страшное место, откуда мало кто возвращался в здравом уме. Три года одиночной камеры добили здоровье Быстролетова окончательно, а затем его вышвырнули обратно на каторгу.
Выжить ему там помог диплом врача, полученный когда-то в Цюрихском университете. В лагерях его пристроили в медсанчасть. На свободу он вышел лишь в 1954 году — после гибели Сталина. Это был 53-летний, тяжелобольной, перенесший инсульт старик с частично парализованным телом.
Ему выделили пенсию по инвалидности и крошечную десятиметровую комнатушку в московской коммуналке. Чтобы заработать на кусок хлеба, человек, виртуозно владевший двадцатью языками, устроился научным консультантом в институт медицинской информации. Бывший венгерский граф и британский аристократ изо дня в день монотонно переводил тысячи зарубежных статей про различные болезни и лекарства. А по ночам он садился за пишущую машинку и упорно стучал по клавишам, восстанавливая по памяти свою чудовищную жизнь. Пять тысяч страниц текста.
Осенью 1973 года в московском кинотеатре «Художественный» прошла премьера шпионского фильма «Человек в штатском». Сценарий к нему милостиво разрешили написать Быстролетову, и он даже мелькнул на экране в крошечном эпизоде. Зрители увлеченно следили, как элегантный советский разведчик ловко водит за нос эсэсовцев.
Никто в темном зале не догадывался, что настоящий автор этой истории прямо сейчас сидит среди них. Старый, грузно опирающийся на палочку человек с выразительным, обветренным лицом. И уж точно никто не мог представить, через что этот пожилой мужчина прошёл.
