Сваха, тетка Евдокия, не мешкая приступила к главному женскому делу. Гости расступились, давая ей дорогу. Евдокия запустила короткие сильные пальцы в густую, русую, ниже пояса, косу невесты.
Пальцы дрогнули, замерли на мгновение — и потом зашевелились, расплетая гордость и девичью украсу Елены.
— Повивают! — пронеслось по горнице.
Кто-то затянул протяжное, с причитаниями:
— Не золотая трубушка вострубила, рано на заре восплакала Еленушка по своей русой косе…
Евдокия, не обращая внимания на плач, уже ловко делила волосы надвое, заплетала в две тугие косы и укладывала их вокруг головы, поверх надевая шлычку, чтобы отныне все знали: не девица перед ними, а замужняя казачка.
В каждой станице вершили этот сакральный обряд по-своему, и в этом многообразии, как в зеркале, отражалась вся пестрота казачьей жизни. Евлампий Никифорович Кательников, донской казак, есаул, участник войн с Наполеоном, первый донской писатель и историк, автор уникального сочинения, в котором до мельчайших подробностей описан быт и обычаи родного ему казачества, оставил нам бесценное свидетельство — расплетание косы в своей родной станице Верхне-Кумоярской на Дону:
«Косу невесте расплетали сразу после венчания, не выходя из церкви. С невесты скидывали девичью перевязку, расплетали косу на две пряди, завязывали их на голове и надевали кичку**. Венчать без этой «перевязки» и без кички, по его словам, считалось великим грехом».
Иные порядки бытовали на Кубани. В станице Бесленеевской косу невесте расплетали дома, перед самым венчанием, и с распущенными волосами она уже шла в церковь. В станице Расшеватской, тоже на Кубани, после венца повивать молодую ехали в дом ее родителей, где сваха, причитая, «развязывала» невесту. Были станицы, где обряд этот называли «повивание» или «обкрутка» и проводили его уже в доме жениха.
Под сводами ставшей родной хаты в кубанской станице Роговской, под звонкий девичий плач и одобрительный бабий гул и Елена Чоба переступила порог новой жизни, девичество кончилось.
Елена была сиротой, осталась без матери совсем малюткой, девчушке повезло — ее взяли на воспитание зажиточные казаки, вырастили как свою. С детства впитала Елена главный закон станицы: казак не тот, кто таковым родился, а тот, кто джигитовать умеет да шашкой владеть. И к удивлению своих приемных родителей и остальных станичных, с детства девчонка старалась не отставать от казачат.
Семи лет от роду уже сидела на коне без седла, к десяти рубила лозу на скаку, а к восемнадцати могла обскакать любого станичного парня.
— Бедовая, отчаянная, лихих парней побеждает, — покрякивали в усы старики.
— Ой и достанется кому такая беда в курень, махом в угол загонит и мужа, и свекровку, — судачили степенные замужние казачки.
Досталась Елена казаку Михаилу Чобе (иногда встречается написание «Чобу»). Влюбилась бедовая девка и едва минув девятнадцатую весну, стала женой лихая казачка. Вопреки прогнозам, жила она с мужем счастливо и тихо, он над ней не лютовал, она строптивости не проявляла. Кручинилась Елена только об одном: деток не давал Господь, да ну и какие их годы. Бывает, живут, живут — и на тебе — радость нечаянная.
Но вместо радости случилась у Михаила с Еленой разлука, грянула Первая мировая война, и Михаил, поправляя на жене платок у околицы, сказал:
— Жди, Еленка, вернусь. Мы, Чобы, от смерти не бегаем, но и смерти в зубы не даемси!
Елена молча прижала к груди его горячую руку. А через несколько месяцев пришла похоронка: казак Михаил Чоба пал в одном из первых жестоких сражений на Кавказском фронте, и станица, начинавшая привыкать к потерям, оплакивала его вместе с молодой вдовой. Отпели Чобу заочно, утвердили поминальный крест на станичном погосте, обрядовой кутьи с блинцами поели, да и разошлись по домам.
Только лампада горела в тот вечер во вдовьем курене Елены. Под иконами казачка встала в одной исподней рубашке, расплела волосы свои, замелькали ножницы — падали русые пряди на пол, устилая все вокруг…
Станичные старики потом долго вспоминали, качая головами: не женское это дело, говорили одни; казачья кровь, отвечали другие. Елена пришла в станичное правление с коротко остриженными волосами, в старой черкеске, из-под которой выглядывала мужская рубаха, и сказала твердо, глядя в глаза атаману:
— Отправьте меня на фронт. С именем мужа. Не довершил он дела, я довершу, а как я в седле держусь, да как шашкой машу, вы знаете…
Станичный совет дал бедовой вдове свое разрешение. Но этого было мало — требовалась воля войскового атамана. Елена явилась в Екатеринодар к наказному атаману Кубанского казачьего войска, генерал-лейтенанту Михаилу Бабычу. Говорят, генерал долго смотрел на статную фигуру ни разу не рожавшей казачки, на руки, сжимавшие плеть, спросил только:
— Знаешь, что такое война, девка?
— Знаю, — ответила она. — Это смерть и я не боюсь ее.
Бабыч крякнул, махнул рукой и произнес слова, навсегда переменившие судьбу Елены:
— Будь по-твоему. Ступай, казак Михайло. И смотри — не посрами кубанской земли.
В октябре 1914 года казак Михайло Чоба, в составе 1-го Екатеринодарского полка ушел на Западный фронт. Под грохот орудий и свист пуль, началась настоящая жизнь, о которой потом будут писать газеты, которую будут вспоминать однополчане и которой будут удивляться потомки.
И никто, никто из сослуживцев целый год не догадывался, что этот лихой, бесшабашный и отчаянно храбрый казак — на самом деле женщина.
Елена рубилась с неприятелем, бесстрашно скакала на разведку и ни разу не отступила. В Карпатах, где бои шли за каждый клочок земли, Елена-Михайло проявила такую доблесть, что к лету 1915 года на ее груди уже красовались три Георгиевские медали.
Но главный подвиг был еще впереди. Во время отхода наших войск, когда немцы тесным кольцом сжимали одну из частей, Елена заметила, что две казачьи артиллерийские батареи — тяжелые орудия, лошади, расчеты — оказались в ловушке, совершенно не подозревая о близости врага.
Гибель батарей означала бы не только потерю десятков жизней, но и прорыв в обороне. Тогда Елена Чоба, рискуя погибнуть в любой момент, прорвалась через немецкое кольцо, вывела батареи из окружения: без потерь, без единого раненого, под шквальным огнем.
Когда батареи вышли на свои позиции, командир, пожилой полковник, подъехал к ней, спешился и, глядя на молодого казака с пороховой копотью на лице, сказал:
— Чоба, ты спас людей и орудия. Благодарность тебе, казак!
Елена, сжимая поводья, ответила коротко:
— Благодарить будете, когда войну закончим. А сейчас мне в бой надо…
За тот бой Елену, разумеется, всё ещё под именем Михаила, представили к Георгиевскому кресту 4-й степени. Война не щадит никого. В 1916-м пуля попала Елене в ключицу, и её, истекающую кровью, отправили в госпиталь. Там тайна и рухнула — перед медиками предстала женщина. Весть разнеслась быстро: газеты запестрели заголовками — «Казак-девица», «Кубанская амазонка», «Женщина-герой».
В ноябре 1916 года Елена получила увольнительную и вместе с однополчанином Фёдором Рябчуном приехала в родную станицу. Тогда и был сделан её единственный известный снимок: она стоит прямо, руки по швам, в серой черкеске и белой папахе, рядом — её родственница с маленьким сыном (на мальчике крошечная казачья форма с кинжальчиком) и Рябчун. На обороте фотографии написано: «В память о Германской войне».
Елена пробыла в Роговской всего неделю, успела побывать на могиле мужа, попрощаться с приёмными родителями и снова ушла на фронт. Однако возвращение в полк оказалось недолгим: ранение давало о себе знать, да и тайна, раскрытая в госпитале, уже не позволяла оставаться просто «казаком Михаилом».
Покидая полк, Елена Чоба собрала все свои боевые награды и торжественно оставила их при полковом знамени. Не потому, что не дорожила ими, а потому, что считала: эти награды принадлежат не ей лично, а полку, где она воевала как казак Михайло.
— Я их принимала как боец, а как не баба, — объяснилась казачка, — если теперь не могу больше быть с полком — пусть награды останутся со знаменем.
Полк принял этот жест с глубоким уважением.
Дальнейшая судьба Елены окутана туманом. В Гражданскую она оказалась среди белых. Скорее всего, это был не выбор идеологии — так сложилось: она пошла со своими. В Роговской казачку видели последний раз в феврале 1920-го, на молебне в станичной церкви. Елена стояла у притвора, в черкеске и без папахи. Никто из станичников больше её не встречал.
В советское время писали, что Чоба погибла в бою под станцией Славянской. Но в 1990-х всплыли обрывки из эмигрантских газет: Елена выжила и смогла эмигрировать. Якобы она в 1930-х мелькнула в США, в составе ансамбля «Кубанские джигиты», которым руководил Фёдор Елисеев. Фотографий нет, документальных подтверждений — тоже. Где и когда нашла покой бедовая Елена — неизвестно.
Фото обложки — в иллюстративных целях.
