Утро 22 июня 1941 года в знаменитом своими секретами «Доме на набережной» началось для московского школьника Левы Федотова совершенно обыденно. Мама с утра убежала на работу, а парень уселся за стол перечитывать свой личный дневник, чтобы исправить ошибки и недочёты во вчерашних записях. От этого занятия его отвлек телефонный звонок — звонила тетушка Люба.
— Лева! Ты слышал сейчас радио? — взволнованно спросила она.
— Нет. Оно выключено.
— Значит, ты ничего не слышал?
— Нет, ничего.
— Война с Германией!
Несколько секунд парень молчал в трубку, пытаясь переварить её слова, а потом спросил:
— А чего это вдруг?!
Реакция, прямо скажем, странная для человека, который буквально вечером прошлого дня, 21 июня, писал в дневнике:
Теперь я уже жду беды для всей нашей страны — войны… Война должна возникнуть именно в эти числа этого месяца или же в первые числа июля.
Больше того, ещё 5 июня, когда советские газеты вовсю убаюкивали граждан совершенно мирными сообщениями, этот мальчишка расписал грядущую войну с точностью до малейших деталей. Он не только предсказал вероломный удар без объявления войны, но и набросал подробную карту вынужденного отступления Красной Армии: сдадим Минск, Житомир, Витебск, Псков и Гомель.
Немцы с непомерными трудностями захватят Киев, сумеют окружить, но никогда не возьмут Ленинград, а под Москвой застрянут до зимы, которая станет для них могилой, как в 1812 году для Бонапарта.
Когда на излете советской эпохи эти дневники в картонных переплетах нашли, у исследователей аномальщины и телевизионщиков глаза на лоб полезли. Начитанного юношу Лёву моментально превратили в «московского Нострадамуса».
Придумывали байки, что он предсказал создание адронного коллайдера, интернета, избрание чернокожего президента в США, страшную эпидемию, хотя ничего подобного он не писал. Выходили телепередачи, где на полном серьезе утверждалось: парень общался то с инопланетянами, то с духами.
Мол, он входил в глубокий транс и строчил по сто страниц за ночь под диктовку «свыше». Этим мифом и объясняли его утреннюю оторопь: дескать, писал в беспамятстве, оттого и удивился звонку тетки.
На самом же деле никакой чертовщины, трансов и потусторонних голосов не было. Лев Федотов обладал редчайшим аналитическим умом. Он внимательно читал газеты, слушал новости из плохо работающего репродуктора и силой логики превращал их в свои безупречные прогнозы. Сам он скромно называл свои предсказания обыкновенным словом — «догадки».
В новогоднюю ночь, аккурат на пороге 1941 года, в ленинградской коммуналке разыгралась занимательная сценка. Лева Федотов, приехавший на зимние каникулы к двоюродной сестре Рае и её мужу, лауреату-виолончелисту Эммануилу Фишману, отказался пить за наступающий год.
— Лева! А ты?! — спросила Рая, видя, что парень и не думает притрагиваться к предназначенному ему бокалу.
— Я не буду, — ответил Лева.
— Почему же?
— А я ещё ни разу не пил никогда.
Рая, зная упрямый нрав брата, принялась наседать: «Ради Нового года! Скорее бери, а то сейчас часы бить начнут!». Чтобы эти уговоры наконец прекратились, Лева нехотя взял злосчастный бокал, чокнулся со всей компанией, но потом водрузил нетронутое спиртное обратно на скатерть. Эммануил Фишман заметил это и с ухмылкой сказал: «Не пей, не пей! Правильно! Ты их не слушай!». Подруга хозяев квартиры Вероника Струве восхитилась: «Человек не пьет, в карты не играет! Прямо идеал! Истинный идеал!». На самом же деле Лева просто берег ресурсы своего хилого, подточенного туберкулезом организма для дел куда более грандиозных, чем банальные праздничные пьянки.
Этот удивительный парень появился на свет 10 января 1923 года в Москве, в семье убежденных коммунистов. Его отец, Федор Каллистратович Федотов, и мать, Роза Лазаревна Маркус, в своё время успели пожить в США, куда бежали от царской охранки. Там они впитывали социалистические идеи и устраивали забастовки среди недовольных рабочих, а после Октябрьской революции сразу же рванули обратно на родину — строить новый мир. Семья была на хорошем счету, поэтому, когда в самом центре столицы, на Берсеневской набережной, архитектор Борис Иофан воздвиг Дом правительства, Федотовым выделили там квартиру.
В этом огромном доме и прошло детство Левы. Когда ему исполнилось десять лет, в его жизни случилась страшная трагедия: в 1933 году во время экспедиции на Алтае при невыясненных обстоятельствах погиб его горячо любимый отец. С этого момента темп жизни мальчика резко ускорился — он пытался изучить мир «от» и «до», словно подсознательно чувствовал, что ему отмерено очень мало времени. И это время мальчик собирался по максимуму использовать только для одной, совершенно недетской цели. Он верил, что сможет найти секрет вечной жизни и воскресить отца. Верил, что сможет победить саму смерть.
Школьные товарищи, обитавшие в том же дворе на Берсеневской, смотрели на Леву со смешанным чувством восхищения и оторопи. Среди дворовой шпаны, гонявшей мяч, Федотов выглядел пришельцем. Он носил одну и ту же одежду — короткие шорты и тоненькую рубашку. В этих вещах он ходил даже в холодную погоду, а тёплые вещи надевал только тогда, когда наступали лютые морозы. Так он закалялся.
В двенадцать лет Лева увлекся минералогией, палеонтологией и океанографией. Его комната превратилась в филиал научного музея: на полках теснились куски яшмы, розового мрамора, окаменелости и ракушки. Лев мог часами пропадать в Зоологическом музее на Моховой, скрупулезно зарисовывая скелеты доисторических тварей.
Его школьный друг, будущий писатель Михаил Коршунов, вспоминал, что Лева ухитрялся развиваться всесторонне: он недурно рисовал, часами просиживал за пианино, разбирая сложные оперные партитуры Верди, и изнурял себя физическими тренировками, изучая приемы джиу-джитсу. За такую всестороннюю одаренность одноклассники уважительно окрестили его «Гумбольдтом».
При всем своем интеллектуальном превосходстве Лева Федотов не был заносчивым затворником или отщепенцем. Вокруг него всегда крутилась компания верных друзей — Миша Коршунов, Юра Трифонов, Олег Сальковский, Женя Гуров. Лева обладал удивительной притягательной силой и ухитрялся заражать своими увлечениями всех вокруг. Он приохотил друзей к сочинительству фантастических рассказов, и в итоге Коршунов и Трифонов стали довольно известными писателями.
Однако главным делом жизни Левы, начатым летом 1935 года на даче в Клязьме с подачи старого друга семьи Александра, стал личный дневник. Сначала мальчик вел его неохотно, записывая лишь самые яркие события вроде поездок к родне или походов в театр. Но к концу 1939 года стиль ведения дневника изменился. Лева перешел на мелкий почерк, стараясь экономить каждый миллиметр дорогой для того времени бумаги. В свои дневники он записывал буквально всё: подробнейшие, воссозданные диалоги с учителями, споры с матерью из-за нежелания носить зимнее пальто, школьные дрязги и глубокие философские размышления. Окружающие часто посмеивались над этой его манией «документирования». Как-то раз в булочной Лева заявил Юрию Трифонову:
— Я и эту встречу в булочной запишу. И весь наш разговор. Потому что всё важно для истории.
— И это запишешь? — спросил друг.
— И это запишу! И даже запишу то, что я сказал, что это запишу! И это я тоже запишу!
— Так ведь и с ума сойти можно… И даже эти мои слова запишешь?
— Запишу! Лучше прекрати эти расспросы, а то я прямо сейчас с ума сойду!
Мальчик стремился сохранить точный информационный слепок каждого человека, с которым его сводила судьба. Это было необходимо для той самой цели — победить смерть. Лёва предполагал, что в далеком будущем ученые смогут воссоздать людей из его окружения по этим подробным воспоминаниям, поэтому он и записывал буквально всё.
В школе ему приходилось несладко. В дневниках Лёва с едким сарказмом описывал свои конфликты с учителями, особенно с преподавателем по литературе Райхиным, который то и дело заставлял его читать по ролям книги. Его тошнило от школьной зубрежки, которую он называл «рабским, тупым преклонением перед наукой».
Слепо вколачивать совершенно не ценные для себя уроки в свою голову, — записывал он в дневнике, — вместо того, чтобы обратить эту всю свою силу и усидчивость на любимое дело, — это тюрьма!
Декабрь 1940 года в Москве выдался паршивым: слякоть, сырость и предчувствие чего-то совсем недоброго. Но Лёва в этот месяц прыгал от счастья, даже несмотря на ненавистную школу. Оставалось немножко потерпеть и можно было отправляться на зимние каникулы в Ленинград. Там жили его любимые «ленинградцы», которых я уже упоминал: двоюродная сестра Рая, виолончелист Эммануил и племянница Нора.
Весь декабрь Лева жил на чемоданах, мысленно уже шагая по Невскому. И вот, 31 декабря, он наконец там.
Лева в Ленинграде превращался в другого человека. Здесь, вдали от окриков учителей и школьных классов, он наконец мог дышать полной грудью. Вместе с другом Женькой они, как заведенные, носились по городу. Исаакиевский собор был их любимым местом. Они облазили его вдоль и поперек, прячась от сторожей и карабкаясь по обледенелым лестницам на самую вышку, под позолоченный крест. Ветер там сбивал с ног, мороз был такой, что на лице появлялась ледяная корка, но они не уходили. Стоять там, наверху, под золотым куполом, и смотреть, как в морозном дымке плывет шпиль Адмиралтейства, было для них высшим счастьем. Лёва замерзшими руками пытался срисовать эту невероятную красоту.
Что значит мирное время! Будь теперь война, так меня давным-давно б поволокли к Неве и утопили как предателя отчизны, хотя я и делаю зарисовки просто как любитель искусства. Но тогда бы меня расспрашивать не стали бы, не то что верить! — сделает он позже заметку в дневнике.
После этих вылазок они отогревались в тепле ленинградской квартиры. Лева в эти дни был невыносим в своем счастье: он постоянно что-то рисовал, подписывал сувенирные открытки для мамы и столичных друзей, записывал в дневник мельчайшие детали посиделок с ленинградской роднёй.
В середине января пришло время возвращаться. Тот обратный путь в поезде стал для Левы настоящим испытанием. Он сидел на верхней полке, смотрел в темноту за окном и чувствовал, как с каждым стуком колес этот «ленинградский рай» от него отдаляется. В Москве его снова ждала школа.
Зато в конце февраля Лёва подхватил ангину — и ухватился за эту болезнь как за спасительный круг. Он сидел дома полтора месяца, хотя мог бы встать на ноги за пару дней. Мать была в панике, вызывала врачей, а Лева, как только за ней закрывалась дверь, запирался в своей комнате и начинал настоящую «партизанскую войну» против скуки.
Он сидел за столом сутками, забыв про еду и сон. Именно в эти месяцы вынужденного затворничества он с утроенной силой принялся анализировать новости. Уже тогда Лёва понимал, что вот-вот начнётся война.
Хотя сейчас Германия находится с нами в дружественных отношениях, но я твердо убежден (и это известно также всем), что это только видимость. Я думаю, что этим самым она думает усыпить нашу бдительность, чтобы в подходящий момент всадить нам отравленный нож в спину…
Эти строчки Лёва написал за 17 дней до нападения немцев. В этот же день он предсказал и примерную дату начала войны, и города, которые нашей армии придётся отдать врагу, и блокаду Ленинграда:
Я потому допускаю эти успехи (Германии), что знаю, что мы не слишком подготовлены к войне… Мы истратили уйму капиталов на дворцы, премии артистам и искусствоведам, между тем как об этом можно было бы позаботиться после устранения последней угрозы войны… Скоро придет время — мы будем раскаиваться в переоценке своих сил и недооценке капиталистического окружения, а тем более в недооценке того, что на свете существует вечно копящий военные силы и вечно ненавидящий нас фашизм!
И даже предугадал, как война закончится:
Я думаю, что, в конце концов, за продолжение войны останется лишь психопат Гитлер, который ясно не способен сейчас и не способен и в будущем своим ограниченным ефрейторским умом понять бесперспективность войны с Советским Союзом; с ним, очевидно, будут Гиммлер, потопивший разум в крови народов Германии… и мартышка Геббельс, который, как полоумный раб, будет всё ещё по-холопски горланить в газетах о завоевании России даже тогда, когда наши войска, предположим, будут штурмовать уже Берлин.
А 22 июня его предсказания начали сбываться.
В начале июля 1941 года Миша Коршунов и Лёва Федотов мерили шагами раскаленный асфальт двора Дома на набережной. Из репродукторов один за другим летели тревожные новости.
— Фашисты наш фронт прорвали, — процедил Мишка, испуганно оглядываясь на окна дома. — Многих из командного состава армии арестовали. Может быть, придется сдать Москву.
Лёва от таких слов едва не подпрыгнул на месте. Его глаза за стеклами очков гневно сузились, а кулаки сжались — это была его фирменная бойцовская стойка, которую он всегда принимал, когда злился.
— Москву?! — закричал он на весь двор. — Кому? Немцам?! Да я бы пристрелил этих мерзавцев, которые уже сейчас треплются о сдаче Москвы! Если ей угрожает даже малая опасность, то нужно укреплять её, а не скулить о сдаче. Надо вообще думать только о победах, а не о поражениях!
Миша попытался урезонить товарища, резонно заметив, что слепая вера в успех в конце концов губит людей. Но Лёва стоял на своем.
Этот яростный спор стал одной из последних записей в Лёвином дневнике. К концу июля 1941 года пятнадцатая по счёту тетрадь резко оборвалась. Она осталась исписанной лишь наполовину, ещё оставались чистые листы, но парень больше никогда не прикоснулся к ним карандашом. Школьные друзья позже полагали, что Лёву накрыл сильный психологический испуг, когда его довоенные аналитические выкладки от 5 июня начали сбываться с невероятной точностью. Кого это не напугает?
Парню показалось, будто это он каким-то образом накликал эту чудовищную катастрофу на родную страну.
Вскоре в квартиру Федотовых ворвалась сумятица эвакуации. Семью спешно отправляли в Зеленодольск. Уезжая, Лёва и его мать, Роза Лазаревна, решили спрятать большую часть вещей в недрах старого домашнего дивана. Там, завернутые в плотную бумагу, остались лежать его научно-фантастический роман о космическом полете на Марс, альбомы с рисунками доисторических существ, некоторые дневники и тетрадь с романом «Подземный клад». Когда эвакуация закончилась и семья вернулась на Берсеневскую набережную, диван оказался пуст. Кто-то за время их отсутствия выпотрошил тайник, и уникальные Лёвины труды исчезли навсегда. Из пятнадцати пронумерованных дневниковых тетрадей уцелели всего четыре — их мать успела засунуть в дорожный чемодан.
Жизнь в тылу для Лёвы была невыносимой, поскольку он не умел оставаться безучастным зрителем да ещё и чувствовал себя виноватым в этой войне. Парень рвался на фронт, но на его пути встала медицинская комиссия. У Лёвы имелся целый букет недугов: он с детства страдал туберкулезом легких, обладал скверным зрением и очень плохо слышал на одно ухо.
В обычное время призывной пункт зашвырнул бы его личное дело в самый дальний угол и поставил бы жирный крест на армейской службе. Но Федотов проявил упорство. Финальным толчком для него стало письмо от Миши Коршунова, который известил друга, что, несмотря на все запреты врачей, уходит на фронт добровольцем. Узнав, что дворовые товарищи отправляются под пули, Лёва буквально взял военкомат измором, скрыв от докторов тяжесть своего состояния и всё-таки добился зачисления в армию.
Долго воевать ему не пришлось. Предсказанную им великую Победу, Лёва Федотов увидеть не успел. Двадцать пятого июня 1943 года в бою в Тульской области Лёва погиб от осколка немецкого снаряда. Ему было всего двадцать лет. Его фронтовая жизнь осталась безвестной, и даже точное место его захоронения никто не знает. От гениального московского школьника остались лишь четыре тетрадки да пара старых фотографий.
Прошли долгие десятилетия, унесшие с собой и советскую эпоху. В квартире сидят двое седых людей, знавших Лёву ещё ребёнком — Михаил Коршунов и его жена Виктория Терехова. Затаив дыхание, они бережно достают маленькую реликвию, которую хранят всю жизнь.
В небольшом потертом конверте с синей подкладкой лежит чистый завиток белокурых волос их школьного друга, Лёвки Федотова, и открытка с надписью: «Береги это!!!». Этот конверт он вручил Михаилу за год до войны, а для чего — неизвестно. Пока что.
