— Не велено! – кричали ей. – Не пускать!
Дуня, подождав еще немного, села прямо в сугроб. Раз уж ей не разрешали увидеться с супругом, она просидит, сколько получится. Звезды уже проглядывали сквозь темнеющее небо, становилось холоднее, и Дуня поняла, что долго так не продержится. Но ее упрямая натура брала верх. По счастью, получасом позже прибежал встревоженный отец.
— Идем, идем, — повторял он, — совсем ведь замерзла!
Забирая домой непослушную дочь, он ругал себя, что есть мочи. Ведь надо было вмешаться! Не позволить этому дерзкому венчанию совершиться….
Читать и писать Дуня научилась поздно. Отцу вечно было некогда, да и он сам похвастать большой ученостью бы не смог… А этот ссыльный, Николай Осипович, однажды весело предложил ей: что, грамоты не знаешь? Давай научу!
Ему было двадцать пять лет, и чудно как-то он смотрелся в Нарыме. Красивый, статный, сразу видно – офицер и дворянин. Признался Дуне, что по-русски он говорит несколько хуже, чем по-французски.
— У меня мама француженка, — со смущенной улыбкой однажды признался он.
Нарым называли «заштатным городом Томской губернии» — небогатый, в недавнем прошлом острог, и вот там оказался «на вечном поселении» декабрист Николай Мозгалевский. Кто бы мог подумать…
Он родился в 1801 году, в черниговском Нежине, в семье помещика с небольшой усадьбой и полусотней крепостных душ. Осип Федорович Мозгалевский был отставным гвардейским капитаном и служил уездным судьей. А свой выбор сделал в пользу очаровательной французской красавицы Виктории де Розетт.
Позже, она рассказывала детям, что ее отец служил во дворце. Что Шарль де Розетт лично прислуживал последнему французскому королю Людовику XVI и видел несчастного маленького дофина, позже умершего от голода и тяжелых болезней… Когда взяли Бастилию, де Розетт сообразил: быть беде. Забрал семью и поспешно уехал из Франции. Поскитавшись по Европе, остановиться решили в гостеприимной России (Екатерина II с удовольствием привечала французских эмигрантов), где Шарль устроился гувернером. Так что Виктория Карловна – так ее величали после замужества с Мозгалевским – была одновременно и дворянкой, и учительской дочкой.
Дома чаще говорили по-французски. Собственно, этот язык Николай и считал своим родным… Да и дворянство в России предпочитало именно иностранную, а не собственную речь. Когда Николю исполнилось десять лет, его определили в 1-й кадетский корпус, где учились мальчики из благородных семейств. И очень скоро Мозгалевский был признан одним из лучших учеников по результатам учебы и строевой подготовки…
— Ожидается визит государя императора, — однажды объявили воспитанникам. – Его величество почтит нас своим вниманием на следующей неделе. И приветствовать его будет… Мозгалевский!
Он вздрогнул от неожиданности. А потом улыбка пробежала по устам: высочайшая честь! Ему поручили подготовить приветственный адрес (разумеется, все на том же французском языке), после чего педагог лично проверял, что именно написал Николай. И остался доволен. Александр I, посетивший кадетский корпус, тоже довольно кивнул. А потом, обращаясь уже непосредственно к Николаю, отметил его великолепное произношение.
Учеба проходила легко, Николай с удовольствием вспоминал потом о товарищах и о редких шалостях, каковые они позволяли себе. А как они трепетали от волнения, когда получили указание нести дежурство в Зимнем дворце!
— И вы опять видели императора? – ахнув, спросила Дуня, которая и была главной слушательницей Мозгалевского, когда он вспоминал о прошлом.
Он кивнул.
— И не один раз.
В 1822 году его подготовка была завершена. Николая Мозгалевского отправили в Саратовский пехотный полк, который квартировал неподалеку от Житомира. Сослуживцы оказались редкими вольнодумцами, и поначалу это очень смущало Николая. Он был воспитан в другом духе, помыслить о перевороте, о падении самодержавия было немыслимо… Но постепенно пламенные речи увлекли и его. Когда вокруг все только и говорили о будущих благих переменах, о том, как лучше станет жить всем, трудно устоять…
Он не был на Сенатской площади. О том, что случилась попытка сменить власть, узнал от друзей. А 13 февраля 1826 года за ним приехали прямо в Житомир. Еще неделей позже он стал узником Петропавловской крепости.
Само имя Мозгалевского всплыло случайно. Допрашивали солдат и офицеров совсем по другому вопросу, а потом речь зашла и про Саратовский полк. Так «вскрыли гнездо заговора» еще и там. Правда, по всему выходило, что никаким ярым участником тайного общества Мозгалевский не был. Да, встречался с другими офицерами, что-то слышал, о чем-то говорил…
Подпоручик Мозгалевский преимущественно молчал на сборищах участников общества «Соединенных славян» — так они себя именовали. Если его о чем-то спрашивали, переходил на французский, о чем ему однажды сделали замечание. Нижние чины-де, такой грамоте не обучены. Извольте общаться на всем понятном языке! Мозгалевский виновато оглядывался и просил не думать о нем плохо…
При отсутствии серьезных обвинений в его адрес, Николай, тем не менее, был осужден по VII разряду. Всего разрядов было одиннадцать, и по такому же, как Мозгалевский, еще осудили четырнадцать человек. Сначала Николая приговорили к вечному поселению, потом – уже в августе 1826 года – срок сократили до 20 лет. Его путь лежал в далекий Нарым.
Там, в Томской губернии, его поселили у казака Лариона Агеева. В его низеньком небольшом доме всегда стояли в сенях рыболовные снасти и огромные валенки.
— Снега-то у нас – во! – показывал Ларион рукой, держа ее чуть ли не у пояса. В этом Николаю вскоре удалось убедиться самостоятельно…
Зимние дни короткие, но по вечерам Мозгалевский все чаще засиживался у свечи. Дуня, дочь Лариона, хорошенькая румяная молодая казачка, оказалась неграмотной. И Николай принялся выписывать на листке буквы, да показывать, как они складываются в слова. Когда у Дуни получалось плохо, он бормотал что-то «на басурманском», и Дуня понимала – сердится, но не хочет показывать ей. А потом, потихоньку, дело сладилось. К середине весны 1827 года Дуня уже читала. Начала понемногу писать нетвердой рукой. Считала она намного лучше, в этом ей как раз не было равных.
Они сами не поняли, как это произошло. Но вдруг щеки Дуни стали заливаться еще более ярким румянцем, если поблизости оказывался Николай. И ему в ее обществе становилось веселее, легче. В начале лета 1827 года он попросил руки девушки у Лариона Агеева, и тот не знал, что и сказать. Да, хороший парень. Умный, незлобный, всегда готовый помочь и подсобить. Но ведь государев преступник! Намыкается с ним Дуня.
— Люблю! — повторяла девушка. — Не позволите выйти за него, уйду с ним. Куда глаза глядят!
— Куда ж ты уйдешь, — хмыкал отец. – Он же ссыльный…
В июле 1827 года в местной церкви обвенчали Николая Осиповича Мозгалевского и Евдокию Ларионовну Агееву… Зажили дружно, строили планы на будущее, и даже двадцатилетний ссыльный срок Мозгалевского не казался им уже таким тяжелым препятствием. Николай рассказывал об отчем доме в Черниговской губернии, как однажды они приедут туда и будут совершенно счастливы…
О том, что подпоручик Мозгалевский женился, не спросив на то соизволения, стало скоро известно. Надзор за ссыльными был не везде таким уж строгим, но нарушать правила не позволялось никому. Однажды в дом Агеевых явились и забрали зятя. Дуне велели не приближаться к нему.
Для женитьбы, как выяснилось, было необходимо разрешение губернатора. Вот поэтому состоявшуюся церемонию описали в документах как «дерзкое венчание». Дескать, чересчур осмелился! Вызван был и священник, которому назначили церковное покаяние.
Мозгалевского взяли под стражу. Дуня добивалась встречи с ним, но ее не пускали. Однако несколько недель спустя Николаю объявили: начальство смилостивилось. Поводов расторгать союз, заключенный в церкви, нет. Но после этого было издано особое Постановление, что каждый ссыльно-каторжный обязан в вопросах женитьбы просить соизволения…
Денежное пособие Николая составляло 50 копеек в день, чего хватало с трудом на одного. А ведь у него росло семейство! Здоровая румяная Дуня рожала одного ребенка за другим… Мозгалевский, столь успешно выучивший жену, стал подрабатывать частными уроками в Нарыме и окрестностях. Но в 1836 году его перевели в село Курагинское, потом в Теснинское, и после в город Минусинск. За ним неотступно следовала верная Дуня и восемь детишек…
Положение могло исправить наследство: скончался отец Николая. Он завещал сыну 3 тысячи рублей, но этих денег Мозгалевский так и не увидел. Его зять, Игнатий Грумм-Гружемяйло (женатый на сестре Николая, Варваре), предложил отдать капитал «в рост», а потом ростовщик внезапно преставился.
Деньги удалось вызволить, и снова оборотистый зять направил их по собственному усмотрению на покупку земли. Предполагалось, что Николай, по возвращении, поселится там… И снова полный провал: ссыльный не имел права совершать никакие операции с имуществом. Поэтому землю купили на имя зятя. А он поди и проиграйся в пух и прах…
Еще молодой, Мозгалевский начал сильно хворать. Пытался свести концы с концами, но не получалось. Нервничал, не спал по ночам… 14 мая 1844 года, на крыльце собственного дома, он упал, и уже не очнулся.
Одна, с детьми, Дуня была в отчаянном положении. Но ей помогли: дочь, Елену, взяли к себе на воспитание в семью окружного начальника Кострова. Декабрист Басаргин приютил у себе еще одну дочь, Пелагею. Кстати, она вышла замуж за Павла Ивановича Менделеева – старшего брата знаменитого ученого… А младшего сына Николая Мозгалевского, Виктора, после амнистии декабристов, определили в Первый кадетский корпус, и он сумел дослужиться до генерал-майора.
Замуж Дуня больше не выходила. Чтила память любимого мужа, а ведь пережила его на сорок четыре года! Ее не стало в 1888-м, все в том же Минусинске.
