Летом 1943 года к деревенскому дому в оккупированном селе Ушаки подъехала подвода. Немецкий солдат коротко бросил хозяйке: завтра, в восемь утра, погрузка. Берите только самое необходимое. Молодая женщина с двумя детьми на руках, которые едва научились ходить, стояла на пороге и смотрела, как подвода разворачивается на пыльной дороге.
Ей некуда было бежать, не у кого просить защиты, не на что надеяться. За два года оккупации она привыкла ко многому, но к этому привыкнуть было нельзя.
Наутро семью увезли. Впереди были трое суток в запертом вагоне, пересыльный лагерь, батрачество на чужой земле и рождение ребёнка в неволе. Этот ребёнок, появившийся на свет на латышском хуторе в 1944 году, много десятилетий спустя напишет книги о своём детстве, создаст эскиз значка для малолетних узников фашизма и расскажет историю своей семьи на камеру. Его зовут Владимир Дмитриевич Дудров.
СЕЛО У ДОРОГИ НА ЛЕНИНГРАД
Ушаки, небольшое село в Тосненском районе Ленинградской области, стоит на старой дороге между Москвой и Петербургом. До войны здесь жили обычной колхозной жизнью: работали в поле, держали скотину, растили детей. Отец будущего рассказчика был председателем колхоза, мать помогала ему вести дела, знала грамоту, умела шить, разбиралась в хозяйственном учёте. У них подрастали двое сыновей, Витя и Женя, одному около четырёх лет, другому чуть больше года.
Немцы пришли в Ушаки в сентябре 1941 года. Оккупация затянулась на два с лишним года. Поначалу жизнь, хоть и под чужой властью, шла своим чередом: люди работали, кормились с огородов, старались не попадаться на глаза солдатам и полицаям. Но в окрестных лесах и болотах нарастало партизанское движение, и немцы это чувствовали.
В январе 1943 года произошло событие, которое изменило всё. Войска Ленинградского и Волховского фронтов в ходе операции «Искра» прорвали блокаду Ленинграда, очистили южное побережье Ладожского озера от немецких частей. По отвоёванному коридору, всего восемь, одиннадцать километров шириной, начали прокладывать железную дорогу от станции Поляны до Шлиссельбурга. Уже в феврале по ней пошли первые поезда с продовольствием в осаждённый город.
Немецкое командование прекрасно понимало, что усиление советских позиций вдоль Ладоги означает рост поддержки партизан со стороны местного населения. Решение было принято жёсткое: вывозить жителей из прифронтовых сёл. Не выборочно, а целыми семьями, деревнями, волостями.
В первую очередь это были мужчины и женщины, кто мог снабжать партизан. Но забирали всех, включая стариков и грудных детей. Цель была проста: лишить партизан живой опоры, обескровить тыл сопротивления.
КАК ТОРГОВАЛИ ЛЮДЬМИ
Мать Дудрова, узнав о предстоящей высылке, побежала к немецкому коменданту. Просила, умоляла: куда ей с малышами, дом хороший, живут тихо, никому не мешают, второй год оккупации прошёл без происшествий.
– Если не будете выезжать, расстреляем, как и всех, кто сопротивляется, – ответил комендант.
Утром к дому подъехала подвода. Семью погрузили вместе с тем немногим, что удалось собрать за ночь. Потом привезли на станцию, затолкали в теплушку, битком набитую людьми. Вагоны не открывали трое суток. В полу была дыра, она служила уборной. Еды и воды не давали, питались тем, что успели взять из дома. Тех, кто пытался протестовать, расстреливали на месте.
Через три дня состав прибыл на пересыльный пункт, огромный лагерь-распределитель, куда свозили людей из Ленинградской, Псковской и соседних областей. Это был рынок рабочей силы, организованный с немецкой педантичностью.
Местные хозяева, прежде всего латышские фермеры, приходили выбирать себе работников, как выбирают скотину на ярмарке. Молодых, здоровых, сильных разбирали первыми. Женщину с малолетними детьми брать никто не хотел.
Мать стояла в толпе с плачущими Витей и Женей на руках. Маленькие, голодные, измученные дорогой, они рыдали, не переставая. Работницы из неё не выходило, а дети были только обузой.
– Мы возьмём вас, – сказала подошедшая латышка, бездетная женщина средних лет. – Но работать будете все. И малыши, и вы.
Мать согласилась. Выбора не было: или соглашаться, или погибать от голода прямо в лагере.
Позже выяснилось, зачем хозяйка взяла семью с детьми. Она не могла иметь собственных детей и надеялась, что русская женщина, намучившись, оставит ей одного из малышей.
ХУТОР, БУДКА, ХЛЕВ
Семью привезли на латышский хутор. Поселили в собачью будку. Мать с трудом влезала в неё сама, дети забирались сбоку. Это было жильё на первые недели. Мать оказалась умелой работницей, сильной, выносливой, грамотной. Она пахала в поле, шила, вела хозяйственный учёт.
Мальчики, несмотря на возраст, помогали на скотном дворе. Когда хозяин увидел, что новая работница не просто батрачит, а может вести ему бухгалтерию и распределять ресурсы, отношение изменилось. Семью перевели из будки в хлев, к скотине. По меркам оккупации это был уже почти дом.
А рядом с хуторами располагался лагерь военнопленных. Однажды к матери прибежали женщины с соседних хуторов:
– Александра, там твой муж, в лагере!
Немцы к тому времени разрешали забирать пленных на работу: рабочих рук не хватало, а поля и скотные дворы требовали ухода. Мать побежала в лагерь. Отец был там, живой, но едва стоящий на ногах, скелет, обтянутый кожей. Пленных почти не кормили.
Она привела его на хутор. Хозяин принял ещё одного работника. Отец стал батрачить вместе с женой и детьми, и так продолжалось до прихода Советской армии.
РОЖДЁННЫЙ В НЕВОЛЕ
В 1944 году на хуторе родился еще один ребёнок в семье, будущий рассказчик. Хозяйка, узнав о беременности матери, дала ей усиленный паёк, лишнюю порцию еды. Но доброта эта была не бескорыстной.
– Тебе одной тяжело, не справишься, – говорила латышка. – Может быть, оставишь нам ребёнка? Сама-то занимайся со старшими.
– Нет. Ни в коем случае, – отвечала мать.
Когда Советская армия освободила эти территории и семья собралась уезжать, хозяйка заплакала. Она привязалась к младенцу, уговаривала до последнего:
– Он же маленький совсем, не довезёшь. Молоко пропадёт. Оставь, ему у нас хорошо будет.
– Нет, – сказала мать. – Как бы ни было тяжело, еду в родное село.
Латышка отпустила семью со слезами. Дудров вспоминал потом, что, по рассказам матери, хозяйка, при всей её корысти, была не злым человеком. Просто отчаянно хотела ребёнка.
ДОРОГА ДОМОЙ И ТЕ, КТО НЕ ВЕРНУЛСЯ
Вернулись не все. Владимир Дмитриевич говорил об этом скупо, но настойчиво. Из угнанных на хутора, заводы и в лагеря многие погибли. Тех, кто не справлялся с работой, хозяева выгоняли. Выгнать с хутора зимой означало вынести смертный приговор. Человек пропадал, и никто больше о нём не спрашивал.
На заводах в Германии, куда увозили подростков и молодых женщин, условия были ещё тяжелее. Тётушка Владимира Дмитриевича, которую забрали в Германию в семнадцать лет, прошла через несколько заводов. Девочка была неграмотной, работать на станках не умела, но выбора не было. Она рассказывала потом, что жила в постоянном страхе: не выполнишь норму, значит, больше не нужна. А ненужных людей в рейхе не держали.
Семья Дудровых вернулась в Ушаки. Село было разорено, но стояло на месте. Начали отстраивать жизнь заново. И тут выяснилось, что пережитая оккупация, два года под немцами, это не просто страшное воспоминание, а клеймо. В послевоенном Советском Союзе к людям, побывавшим в оккупации, относились с подозрением. Не враг, но и не вполне свой.
О ЧУЖИХ И СВОИХ
В селе об оккупации говорить было не принято. Ни между собой, ни тем более на людях. Дети росли, зная о пережитом от родителей, но понимая, что за пределами дома эту тему лучше не поднимать.
Когда Владимир окончил школу, встал вопрос о дальнейшей учёбе. Парень мечтал о море, но прошлое дало о себе знать. Формулировки были обтекаемыми, но смысл один: был в оккупации, значит, вопросы остаются. Впрочем, молодой человек не стал ждать, пока за него решат его судьбу. Пошёл на завод, получил четвёртый разряд в восемнадцать лет, что считалось высоким показателем. Заработки были хорошими, вечерняя школа позволяла учиться дальше.
Но романтика моря не отпускала. Оба старших брата уже ходили по морю: один стал старшим механиком, другой, мотористом. Владимир Дмитриевич поступил в мореходную школу, окончил её и начал ходить в загранплавание.
– Об оккупации не пиши, никому не рассказывай, – предупредили его знающие люди. – Иначе загранпаспорт не оформят.
Он и не рассказывал. Молчал, как молчали тысячи людей с таким же прошлым. Прошёл оформление, получил документы, ходил на судах Балтийского морского пароходства.
В МОРЕ И НА БЕРЕГУ
После службы на Балтийском флоте Владимир Дмитриевич вернулся к гражданскому флоту. Женился. Жена поставила условие:
– Или я, или море. Так не получится.
Он уговорил. Перешёл с заграничных рейсов в портофлот, ближе к берегу. Начал механиком, постепенно рос по службе. Семейная жизнь наладилась, хотя совмещать море и дом было непросто. Но он умел находить компромиссы, не ломая ни себя, ни близких.
Море стало его профессией на всю жизнь. От мальчика, родившегося в собачьей будке на латышском хуторе, до механика в ленинградском порту, путь этот выглядит как история преодоления. Но сам Владимир Дмитриевич никогда не подавал свою жизнь в героическом ключе. Просто работал, просто жил, просто старался не вспоминать то, о чём не полагалось говорить вслух.
КОГДА МОЛЧАНИЕ ЗАКОНЧИЛОСЬ
В 1992 году вышел Указ Президента Российской Федерации № 1235 «О предоставлении льгот бывшим несовершеннолетним узникам концлагерей, гетто и других мест принудительного содержания, созданных фашистами и их союзниками в период Второй мировой войны».
Впервые на государственном уровне было признано: дети, родившиеся в фашистской неволе, насильно вывезенные с родителями на принудительные работы, проданные или переданные в собственность частным лицам, являются жертвами войны и имеют право на статус и поддержку.
Владимир Дмитриевич Дудров пришёл в организацию бывших малолетних узников Адмиралтейского района Петербурга. Привела его тётушка, та самая, что прошла через немецкие заводы. Сам он, возможно, и не пришёл бы. Его военное детство, по его собственному признанию, было мягче, чем у большинства: он был слишком мал, «особо не видел нужды». Но когда он встретился с другими бывшими узниками, когда услышал их рассказы, понял, что молчать нельзя.
Не на всех хуторах хозяева были такими, как латышская пара, взявшая его семью. На других хуторах немцы и полицаи били, пинали детей ногами, измывались над подростками. Тех, кто не справлялся с работой, выгоняли. Человек исчезал, и утром о нём забывали.
ЗНАЧОК СО СЛЕЗОЙ
Ещё в 1990 году, до выхода президентского указа, Владимир Дмитриевич Дудров написал стихотворение «Мечта узника» и нарисовал эскиз значка для организации малолетних узников. На эскизе был ребёнок за решёткой, а на лице ребёнка, слеза. Именно эта деталь, крошечная капля на детской щеке, стала главным элементом изображения.
В 1992 году, по предложению руководительницы одного из районных отделений организации малолетних узников, эскиз и стихотворение отправили на общеевропейский конкурс в Германию. Работа получила третье место. Владимир Дмитриевич вспоминал, что были варианты и без слезы, но именно слеза на лице ребёнка подчёркивала боль, которую невозможно передать словами.
ПАРТИЗАНСКИЕ ДЕТИ
Возвращаясь к военным годам, Владимир Дмитриевич много рассказывал о партизанском движении вокруг Ушаков. В районе Тосно, вдоль дороги на Ленинград, партизаны действовали активно. Мальчишки, подростки двенадцати-пятнадцати лет, были для партизан незаменимы. Маленькие, юркие, незаметные, они проникали на немецкие склады, вытаскивали боеприпасы, передавали информацию.
Один из таких мальчишек, Рыжий Филиппов, как называли его в селе, погиб, подорвавшись на заряде. Ребята пробрались на склад, а немцы успели заминировать подходы. Взрыв убил мальчика на месте.
Но были и предатели. Владимир Дмитриевич рассказывал об одном человеке, который выманивал у детей сведения о партизанах, разговаривая с ними ласково, по-доброму. Мальчишки, не подозревая подвоха, проговаривались: где прячутся партизаны, когда приходят за хлебом и медикаментами. Немцы, получив наводку, устраивали засады, и люди гибли.
– Очень тяжело рассказывать, – говорил Дудров. – Я не сам участник, не прочувствовал этого. Но то, что у меня в крови от малолетних узников, это боль.
Именно ради уничтожения партизанской поддержки и вывозили жителей из сёл. Немцы рассуждали просто: нет людей, нет продовольствия и укрытия для партизан, нет разведки, нет связных. Выселение гражданского населения было для оккупантов военной операцией, не менее важной, чем фронтовое наступление.
КНИГИ О ДЕТСТВЕ, КОТОРОЕ БЫЛО
После выхода на пенсию Владимир Дмитриевич занялся литературой. Написал три книги: «Родом из… Уголок детства. Ушаки», «Зимние забавы» и «Героическая Ушаки, портовый город», последнюю, по его словам, с юмором. Вступил в литературный клуб «Невские берега», публиковался в журнале Союза писателей. Писал в основном для детей.
Он говорил, что без матери не было бы ничего этого: ни книг, ни литературного клуба, ни самой жизни. Если бы она не выжила на хуторе, не отказалась оставить его латышке, не довезла бы через полстраны обратно в Ушаки, история закончилась бы, не начавшись.
УЧИТЬСЯ НАДО
В своих выступлениях перед школьниками он всегда возвращался к одной мысли. Не к ужасам войны, не к жертвам, не к обвинениям. К образованию.
– Учиться, ребята, надо, – говорил он. – Когда человек грамотный, его не обманешь, не проведёшь.
Это был урок, вынесенный из собственной жизни. Мать выжила на хуторе потому, что была грамотной: умела считать, вести хозяйство, разбиралась в делах. Отец, председатель колхоза, и в плену сохранил навыки, которые сделали его ценным работником. Старший брат, сообразительный мальчишка, помогавший с механикой на скотном дворе, вырос до главного механика на флоте. Сам Владимир Дмитриевич Дудров, получивший четвёртый разряд в восемнадцать лет, прошёл путь от заводского рабочего до офицера торгового флота.
Грамотность была для этих людей не абстрактной ценностью, а инструментом выживания. В буквальном смысле слова.
ПОСЛЕДНЯЯ СЦЕНА
Когда Владимир Дмитриевич рассказывал свою историю, он часто останавливался, подбирая слова. Не от волнения, хотя волнение было. От точности. Он хотел, чтобы каждая деталь была на месте, чтобы ничего не перепуталось, не склеилось, не превратилось в красивую легенду.
Он не был участником тех событий в полном смысле слова: родился в неволе, но не помнил неволи. Знал войну по рассказам матери, братьев, тётушки, соседей. И именно поэтому относился к этим рассказам с такой бережностью, словно нёс чужую память, как несут на руках чужого ребёнка, стараясь не оступиться.
Он написал стихотворение, ставшее общим для всех бывших малолетних узников:
«Из руин мы подняли страну, не жалея ни сил, ни здоровья. Не забыть никогда едкий дым и рёв моторных печей...»
Владимир Дмитриевич Дудров не претендовал на роль героя. Он был свидетелем. И он хотел, чтобы свидетельство осталось.
