— Через это проходят все, дочь моя. Это неприятно, но не смертельно, а в конце пути ты получишь величайшее счастье исполнить свой долг и дать мужу наследника. Ребёнок всё искупает, так что встреть неизбежное с покорностью и смирением, просто закрой глаза и думай о Боге, да благословит он твоё чрево! — матушка рассказала о том, что произойдёт после венчания и свадебного пира, только накануне…
Свеча догорала, оплывая на серебряный подсвечник, и в её неверном свете узкая постель под балдахином с тяжёлыми парчовыми занавесями казалась алтарём — холодным и торжественным.
Где-то за крепостной стеной перекликалась ночная стража; голоса, глухие и далёкие, напоминали о том, что мир продолжает существовать за пределами этой комнаты, где только что свершилось нечто, чему придавали сакральный смысл, и… прозаический денежный эквивалент.
Юная женщина лежала неподвижно, глядя в потолок; в её глазах не было ни стыда, ни восторга: лишь усталая отрешённость человека, исполнившего долг, который был прописан в брачном договоре. Муж, человек немолодой и грузный, поднялся с ложа тяжело, как поднимаются после изнурительной работы, и, накинув меховой халат, подошёл к сундуку.
Он долго возился с замками, что-то бормоча под нос, и наконец извлёк небольшой кожаный кошель, туго набитый монетами, и перстень с крупным рубином, который, по семейному преданию, принадлежал ещё его бабке. Это и был «утренний дар» — плата за кровь, вознаграждение за девственность, которое наутро после первой брачной ночи муж вручал жене.
Жена приняла дары молча, коротко кивнув, и спрятала кошель под подушку: эти монеты и перстень — её единственная страховка в мире, где вдова без имущества становилась обузой для родни и лёгкой добычей для любого, кто пожелал бы завладеть её землёй.
Обычай, о котором идёт речь, не был изобретением какого-то одного народа или одной эпохи. Он существовал у древних германцев ещё во времена Тацита; историк с удивлением отмечал, что браки здесь сопровождаются не только приданым невесты, но и ответным даром жениха, вручаемым после первой ночи. Дар, по словам римского историка, не считался чем-то постыдным или унизительным, а, напротив, воспринимался как знак уважения к целомудрию и как гарантия для будущей вдовы.
У лангобардов указ короля Ротари, изданный в 643 году, подробно регламентировал размеры и форму этого дара, а у бургундов, алеманов и салических франков обычай фигурировал под разными именами, но все они означали одно и то же: плата за невинность. Древние переводы называют его «утренний дар», и в этом названии слышится не столько романтический порыв, сколько юридическая точность: дар вручался именно утром, после того как брак был завершён, и служил доказательством того, что невеста вступила в брак девственницей.
Впрочем, некоторые правоведы и тогда понимали, что не всё так просто: «Саксонское зерцало», составленное Эйке фон Репговом в XIII веке, прямо говорит, что рыцарь, прежде чем сесть утром с женой за стол, должен вручить ей слугу или служанку, участок земли с постройками и оброк с полей, — и это уже не просто символический подарок, а вполне серьёзное имущественное обеспечение, сопоставимое с четвертью состояния мужа. В одном из переводов «Зерцала» утренний дар назван приданым, и в этом смешении понятий отразилась сложная эволюция обычая: то, что начиналось как плата за девственность, постепенно превращалось в инструмент защиты женщины в случае смерти супруга.
История сохранила немало примеров, которые и сегодня поражают воображение размахом и будничной расчётливостью, с которой щедрость уживалась с холодным политическим смыслом.
В 929 году, ещё до заключения брака, германский король Оттон I, будущий основатель Священной Римской империи, передал своей невесте Эдите Уэссекской, внучке Альфреда Великого, город Магдебург — не просто крепость или поместье, а целый город на Эльбе, который должен был стать её личной собственностью и который она впоследствии использовала как опору для основания монастыря и дворцового комплекса.
Сама свадьба состоялась годом позже, в 930 году. Спустя семьдесят с лишним лет император Генрих II сделал своей жене Кунигунде не менее щедрый подарок, отдав ей во владение город Бамберг, и этот город, перейдя в руки женщины, остался в её распоряжении до самой смерти, а затем, по условиям дара, вернулся под корону.
В 1332 году французский король Филипп VI Валуа, вступая в брак с Жанной Бургундской, оформил ей «утренний дар» в виде двадцати пяти тысяч серебряных монет, а также замков, городов и доходов в Монтаржи, Жанвиле, Мелене и Шеруа; грамота об этом даре, украшенная изображениями короля и королевы, сохранилась до наших дней в парижском Национальном архиве.
В VI веке вестготская принцесса Брунгильда, выходя замуж за франкского короля Сигиберта I, получила в качестве «утреннего дара» не только кольцо с печатью, на котором были вырезаны её имя и титул королевы, но и роскошные наряды, шитые золотом, драгоценные украшения и мебель — этот набор должен был демонстрировать её новый статус и её право распоряжаться собственным имуществом независимо от мужа.
В Венеции, где обычай был заимствован у лангобардов, сохранилась запись о том, как Марино Валарессо, после первой брачной ночи с молодой женой Модестой, встав с ложа, вручил ей шесть серебряных монет, а соседи, узнав об этом, прислали ей в дополнение девять золотых колец. Иная запись, относящаяся к браку правителя Венеции Пьетро Кандиано IV с Гуальдрадой, сестрой владетельного князя Уго Тосканского, свидетельствует, что «утренний дар» этой женщины составил четверть всего состояния её мужа. Щедро.
Дары не всегда были знаком любви в том смысле, который мы вкладываем в это слово. В 972 году германский император Оттон II, вступая в брак с византийской принцессой Феофано, даровал ей обширные владения отдельной грамотой, которая была составлена 14 апреля 972 года в Риме, в день свадьбы, и представляла собой дарственную, а не классический подарок за невинность Феофано, сохранённую до свадьбы. Эта грамота, роскошно украшенная и написанная от лица жениха, должна была продемонстрировать не только щедрость императора, но и серьёзность политического союза двух империй — Восточной и Западной.
В 1478 году датский король Кристиан I, выдавая свою дочь Кристину замуж за норвежского дворянина, обязался выплачивать ей пожизненный доход в пятьсот рейнских гульденов; согласно одному из сохранившихся документов, сумма её «утреннего дара» должна была составить десять тысяч рейнских гульденов, что и соответствовало этой ренте, — и это уже не просто подарок, а сложная финансовая конструкция, в которой забота о дочери переплеталась с династическими интересами.
Даже в Швеции, где обычай был ограничен законом, королевский «дар» мог включать целые провинции и доходы с земель, и королева, получавшая его, становилась вдовой с обеспечением, которое делало её независимой от наследников мужа.
В 1589 году король Шотландии Яков VI, вступая в брак с Анной Датской, преподнёс ей в качестве «утреннего дара» владение Данфермлин — земли, замок и доходы, которые должны были принадлежать ей лично. Датчане, со своей стороны, настаивали, чтобы стоимость дара вдвое превышала приданое невесты, составлявшее сто пятьдесят тысяч шотландских монет.
В 1854 году австрийский император Франц Иосиф, вступая в брак с баварской принцессой Елизаветой, той самой Сисси, которую история запомнила как одну из самых трагических фигур европейских монархий, вручил ей «утренний дар» в размере двенадцати тысяч золотых монет. Сумма, по меркам середины XIX века, была колоссальной — на неё можно было купить несколько поместий или обеспечить безбедное существование целому городу. Она символизировала не только щедрость императора, но и то, что отныне Елизавета становится владелицей состояния, независимого от мужа.
На Руси обычай не прижился в столь же отчётливой форме, в какой он существовал в германских землях. Русская Правда знает «вено» — но не как плату родне невесты, а как имущество, которое муж выделял жене в обеспечение её приданого. Статья 93 Русской Правды говорит, что вдова наследует не только часть имущества мужа, но и «что на ню мужь възложить» — то есть подарил.
Это не обязательно был дар именно за девственность, а любое имущество, переданное жене при жизни мужа. Исследователи отмечают, что восточные славяне не придавали плате за девственность того сакрального значения, которое было характерно для германцев. В лучшем случае речь шла о подарках, которые жених делал родне невесты, а после брачной ночи — молодой жене.
Но отголоски обычая «вено» встречаются в русских свадебных обрядах: в некоторых губерниях молодой муж наутро после свадьбы дарил жене «убрус» — платок или полотенце, — и этот дар, хотя и не имел силы правового акта, всё же символически подтверждал переход девушки в новое состояние. А ещё, оставшись наедине с мужем, ещё до брачной постели, жена должна была мужа разувать — снимать с него сапоги. Обычай символизировал не только покорность жены новому господину своему; женихи обычно вкладывали в сапоги золотые или серебряные монеты, которые молодая жена забирала себе. Так сказать, выкуп за невинность, до самого действа.
В русской истории можно найти примеры, которые удивительно напоминают западноевропейский «утренний дар». Княгиня Ольга, выданная замуж за князя Игоря, получила в качестве вена, которое муж закреплял за женой, город Вышгород под Киевом. Владение Ольга сохранила и после смерти мужа; оно стало основой её политического влияния.
В 1483 году князь Семён Юрьевич предоставил жене «противъ ее отчизны у вѣне» две тысячи коп на своих имениях Барани на Глуску. Копа — старинная счётная единица, равная шестидесяти штукам чего-либо. На Руси копу приравнивали к рублю, а полкопы — к полтине. Значит, две тысячи коп — это сто двадцать тысяч грошей, или, если переводить в привычные рубли, около тысячи двухсот рублей счётом. Сумма по тем временам колоссальная: один рубль был очень крупной монетой, на него можно было купить лошадь или несколько коров, годовой доход среднего крестьянина исчислялся немногими рублями. Запись, гарантирующая жене тысячу двести рублей в случае вдовства, говорит о том, что речь шла о представительнице очень знатного и богатого рода.
В XVIII веке, когда русская знать начала активно перенимать европейские обычаи, «утренний дар» вернулся на русскую почву, но уже в виде роскошных подарков, которые императоры вручали своим супругам после первой брачной ночи. Сохранилось свидетельство, что будущий Александр I уплатил своей невесте пятьдесят тысяч рублей в качестве утреннего дара, и эта сумма, по тем временам колоссальная, сопоставима с сотнями миллионов в современном эквиваленте. Документ, составленный в конце XVIII века, с канцелярской точностью фиксировал то, что когда-то было просто живым обычаем.
В обычае платы за невинность отразилась двойственная природа средневекового брака: с одной стороны, женщина была товаром, чья девственность имела вполне конкретную рыночную стоимость; с другой — она была наследницей, её имущественные права нуждались в защите.
В судебнике короля Этельберта Кентского, составленном в конце VI или начале VII века, есть статья: если жена не родит ребёнка, её родственники по отцу получают и имущество, и «утренний дар», считавшийся личной собственностью, которая после её смерти переходила не мужу, а кровной родне.
В законах Кнута, датского короля, правившего Англией в XI веке, говорится, что вдова, вступившая в новый брак в течение года после смерти мужа, теряет и «утренний дар», и всё имущество, приобретённое в первом браке. Мера суровая, но продиктованная стремлением защитить имущественные интересы рода. В средневековой Швеции «утренний дар» был настолько важным элементом брачного договора, что его подтверждение происходило публично, в присутствии свидетелей, и часто включало передачу земельных владений или доходов с земель.
Королевы, вступая в брак, получали в качестве утреннего дара целые провинции; это уже не просто плата за девственность, а инструмент династической политики. Даже в далёкой Индии, где, казалось бы, обычаи должны были быть совершенно иными, исследователи находят следы «утреннего дара»: в древнеиндийских правовых текстах он фигурирует как одна из составных частей женского имущества.
Впрочем, не стоит идеализировать эту традицию. В Древней Греции и Риме, где «утренний дар» в германском смысле не встречается, существовала плата за отнятую у девушки девственность: у греков она называлась платой за девственность, у римлян описывалась словами «то, что даётся за первую ночь»; плата вносилась виновным независимо от того, становилась ли обесчещенная женщина его женой или нет.
Со временем акценты и вовсе сместились: в позднем Средневековье и раннем Новом времени утренний дар всё чаще воспринимался как имущественная гарантия, а не плата за невинность. Получить от следующего мужа такую плату могла и детная вдова, повторно выходящая замуж, какая уж тут невинность.
