«Мы все ревнуем маму: бабушка и я к Николаю Павловичу». Эту строку Светлана Фурцева, единственная дочь Екатерины Фурцевой, записала в дневник подростком, когда мать в середине пятидесятых вышла замуж второй раз и в доме появился дипломат Николай Павлович Фирюбин, впоследствии заместитель министра иностранных дел.
Ревновать было к чему. Матери у Светланы в обычном смысле слова почти не было: была женщина, которая уезжала затемно и возвращалась, когда дочь уже спала, а в промежутке руководила московскими коммунистами, потом сидела в секретариате ЦК, потом в Президиуме, рядом с Хрущёвым.
Растила девочку бабушка, Матрёна Николаевна, мать Екатерины Алексеевны. Женщина без образования и с железными правилами: уроки сделаны, постель заправлена, за столом не капризничают, и никакая должность дочери в эти правила поправок не вносила. Много лет спустя Светлана говорила о ней с восхищением и называла её мудрость гениальной.
Дневниковая строчка про ревность обычно цитируется как трогательная. Вся жизнь Светланы Петровны, если пройти её до конца, сложилась в одном направлении с этой фразой: она всю жизнь делила мать с чем-то большим, чем семья, и после смерти матери продолжала её делить.
Родилась она в 1942 году в Куйбышеве, куда из Москвы эвакуировали партийные учреждения. Отец, Пётр Битков, был лётчиком и ушёл на фронт ещё до рождения дочери. Брак родителей не пережил войну, и фамилию девочка получила материнскую. Имя, по рассказам в семье, дали в честь дочери Сталина, тогда ещё школьницы, о которой знала вся страна.
Детство у неё было такое, какого не было почти ни у кого из ровесниц. К двенадцати годам она побывала с матерью в десятках стран. Занималась музыкой и языками. Когда дело дошло до выбора института, мать советовала химию, спокойную и надёжную профессию, а дочь поступила в МГИМО на западное отделение, и позже перевелась на факультет журналистики МГУ.
О поступлении Светлана потом говорила без обиняков: отказать ей, конечно, не отказали бы, но разговора о помощи в семье даже не возникало. Верить этому можно по-разному. Экзамены за дочь секретаря ЦК никто не сдавал, и все вокруг знали, чья она дочь, так что проверить, чего стоила фамилия на вступительных, невозможно ни в одну сторону.
Замуж она вышла в восемнадцать, за Олега Козлова. Отцом жениха был Фрол Романович Козлов, член Президиума ЦК и в те годы второй человек в партии после Хрущёва. На свадьбе гуляли Никита Сергеевич и Леонид Ильич. Со стороны это выглядело как союз двух кремлёвских домов, и так это и обсуждалось в Москве.
Союз продержался недолго. Родилась дочь Марина, а вскоре молодые разошлись, и причину Светлана называла простую: не сошлись характерами. Если этот брак кто-то и задумывал как союз двух домов, то союзу не повезло с самого начала. К середине шестидесятых Фрол Козлов был тяжело болен и выведен из руководства, а сама Екатерина Алексеевна ещё в 1961 году лишилась места в Президиуме и осталась министром культуры. Громкое родство, о котором шептались на свадьбе, через несколько лет уже ничего не стоило ни одной из семей.
Работать Светлана пошла в Агентство печати «Новости», в редакцию телевизионных новостей. Три года там были командировочными: половину времени она проводила в поездках, в условиях, которые сама называла тяжёлыми. Дочь министра на такой работе была заметна, и обсуждать её за спиной коллегам было проще, чем признать, что она ездит в те же командировки, что и все.
Потом была аспирантура и диссертация, а после защиты четырнадцать лет в Институте истории искусств. Ещё позже она стала заместителем директора Всесоюзного института повышения квалификации работников культуры. Это ровная научная и административная карьера, в которой фамилия, конечно, помогала, но которую нельзя назвать синекурой: четырнадцать лет в одном институте за одну фамилию не сидят.
Второй муж, Игорь Кочнов, журналист, был старше её на двенадцать лет. Мать против этого брака возражала, и возражала долго. Кочнов удочерил Марину и вырастил её как свою. Умер он внезапно, в восьмидесятые, от сердца, возвращаясь из леса.
Самое тяжёлое пришло в 1974 году, и пришло с неожиданной стороны. Семья построила дачу, и за неё Екатерину Алексеевну взялся разбирать партийный контроль. Обвинение звучало привычно для таких дел: министр злоупотребила положением и строила на казённые средства.
Светлана до конца жизни держалась другой версии. По её словам, деньги на дачу складывали всей семьёй: гонорары мужа за сценарии, её собственные гонорары за книгу, выручку от проданной машины. Вышло около двадцати пяти тысяч рублей. Для советской семьи это была огромная сумма, для министра заметная, но не невозможная.
«Разве мы не имели права на собственную дачу?» спрашивала она много лет спустя в интервью. Ответ на этот вопрос в 1974 году дали без неё. Дачу у семьи забрали, деньги вернули, и мать положила их на сберкнижку как наследство для дочери.
В ночь с 24 на 25 октября того же года Екатерина Фурцева умерла. Ей было шестьдесят три года. Официально причиной назвали сердечную недостаточность. Разговоры о другом начались почти сразу и не утихли до сих пор, но Светлана их не поддерживала. О слухах про отравление она говорила коротко: никакой достоверной и серьёзной информацией у неё нет, а в медицинском заключении написано одно.
Эта сдержанность многое о ней говорит. Для дочери, чью мать похоронили под шёпот, самый лёгкий путь состоял в том, чтобы превратить её смерть в загадку и стать хранительницей этой загадки. Она выбрала медицинское заключение.
Наследство оказалось неоднозначным. Остались деньги на сберкнижке, остались имя и воспоминания людей, для которых Фурцева была то благодетельницей, то запретительницей. Остался и участок в подмосковной Жуковке, в дачном хозяйстве Управления делами ЦК, который мать получила для неё в 1971 году.
За этот участок Светлана Петровна судилась последние годы жизни. По данным журнала The New Times, в 2001 году она получила документы на владение и попыталась приватизировать землю, сорок семь соток. В 2004 году Одинцовский суд решил дело в её пользу, но решение обжаловали, и в 2005-м его отменили.
В октябре 2005 года Светлана Фурцева умерла. Ей было шестьдесят три, столько же, сколько матери. Похоронили её рядом с Екатериной Алексеевной на Новодевичьем. Дом в Жуковке после её смерти дважды перепродали, а к 2009 году его снесли.
Марина, внучка министра, прожила собственную и тоже непростую жизнь. С пяти лет она училась в балетном училище, но строгие диеты кончились для неё больным желудком, и сцену пришлось оставить. Она переучилась на театроведа в ГИТИСе и работала в литературной части Большого театра. Первый брак распался через год, во втором, с врачом-стоматологом, родилась дочь. В 1995 году Марина уехала из России, сначала в Германию, потом в Испанию.
Судьбу Светланы Петровны принято рассказывать как историю «золотой девочки», которой всё досталось по праву рождения и которая всё потеряла вместе с матерью. Это неправда в обе стороны. Досталось ей действительно многое: МГИМО, заграница, свадьба с Хрущёвым за столом, участок в Жуковке. Но распоряжаться всем этим она не могла ни дня. Брак с сыном Козлова устроился по кремлёвской логике и по ней же рассыпался, дачу отобрали по чужому решению, и даже землю, выделенную для неё лично, она пыталась получить тридцать лет спустя через суд и проиграла.
Своим у неё было то, что она сделала сама: три года командировок, диссертация, четырнадцать лет в институте, второй брак вопреки матери и девочка, которую в этом браке вырастили. Фамилия Фурцевой открывала ей двери и одновременно заставляла всю жизнь доказывать, что вошла она не только по фамилии. От этой части наследства отказаться было нельзя, в отличие от сберкнижки и дачи.
Её жизнь прошла без громких поступков, и в этом её главная заслуга: дочь министра, о которой вся Москва имела мнение, прожила приличную жизнь и ни разу не попыталась торговать ни фамилией, ни слухами о смерти матери. Екатерину Алексеевну она так и не перестала делить с чужими людьми, как в той подростковой записи, только теперь это были судьи, журналисты и соседи по Жуковке.
В Испании Марина преподаёт балет. Её дочь, правнучку министра, зовут Екатериной, и назвали её в честь прабабушки, которую она никогда не видела.
