На обочине, кутаясь в ворох какого-то тряпья, мерзла маленькая сгорбленная фигурка. Экипаж уже повернул на другую улицу, когда пассажир, случайно выглянувший в окно, велел затормозить.
— Да не успеем же, барин! – с досадой проговорил кучер.
Павел Сергеевич не слушал его. Распахнув дверцу, он прыгнул прямо в снег и вмиг подскочил к ребенку. Дитя сонно смотрело на него, губы побелели.
— Дядя, — проговорил ребенок, — дядя, я хочу спать.
— Спать никак нельзя! – произнес Павел Сергеевич и подхватил фигурку на руки. Ребенок был легким, почти невесомым. Вот с этой девочкой он и приехал на бал.
Балы в доме московского градоначальника, светлейшего князя Дмитрия Владимировича Голицына, обычно давали пышные и веселые. Павел Сергеевич Воронцов торопился как раз в этот гостеприимный дом, когда подобрал на улице пятилетнего ребенка. Из кареты почти выбегал, неся ребенка на руках.
— Скорее! – почти кричал он. – Нужно тепло!
Перед ним расступались и ахали, кто-то проговорил, что нужен священник, но Воронцов уже добрался до камина в одной из гостевых комнат, и с помощью прислуги устроил ребенка там. Вскоре появился и сам хозяин дома. Услышав о невероятном появлении Павла Сергеевича, он решил лично осведомиться, не пора ли позвать лекаря.
Все знали доброту и щедрость князя Голицына. Он опекал сирот и воспитывал, помимо четверых собственных детей, турецкого найденыша, Катю. Девочку подобрали у развалин какой-то крепости, а потом она попала к светлейшему князю, где и жила на правах приемной дочери. Имя дали ребенку уже в Москве, крестив турчанку в православной вере.
— Я все же распоряжусь насчет врача, — с сомнением произнес Дмитрий Владимирович. – А вы, мой друг, идите к другим гостям. Не волнуйтесь, мой камердинер похлопочет, чтобы вашего питомца переодели, накормили и уложили спать. Главное, чтобы ребенок не озяб до такой степени, что помочь уже невозможно. Такое, увы, бывает.
Поблагодарив хозяина дома, Павел Сергеевич отправился в бальную залу.
Ему было тридцать четыре года из которых пять он вдовел. Его супруга, прелестная и нежная Мария Боратынская, скончалась при рождении единственного ребенка. Оставшись один, Воронцов первое время странствовал по Европе. Но ни красоты Италии, ни великолепие французских дворцов, ни заснеженные Альпы не могли согреть его душу. Он тосковал по своей Мари и засобирался в Россию весной 1834 года.
Все были рады ему, все помнили его, как очаровательного светского человека, всегда готового поддержать разговор на любую тему. Его образованность, добросердечие и отсутствие высокомерия делали Павла Сергеевича желанным гостем в любом доме. Голицыны относились к нему с особым теплом, поскольку в юности он ухаживал за старшей дочерью князя, Екатериной. Ну а та выбрала гофмаршала князя Долгорукова…
Он был богат, поэтому во время светского сезона считался завидным женихом. Москва всегда была щедра на невест, в каждом знатном доме подрастали по три-четыре дочери, что часто вызывало смешки в Петербурге. Столица считала, что стоит любому мало-мальски заметному кавалеру прибыть в Москву, как он будет моментально окружен пёстрым цветным роем из Дунюшек, Анечек и Прасковьюшек.
Но на этом балу Павел Сергеевич думал вовсе не о танцах или красивых девушках. При первой возможности, выказав уважение к хозяевам дома, он поспешил проведать ребенка. Девочка пяти лет крепко спала на подушках.
— Оставьте ее до утра, — посоветовал князь Голицын. – А завтра определим, в какой приют можно устроить вашу спасенную.
Но утром Дмитрий Владимирович с удивлением узнал от вдовца, что он не планирует отдавать сироту в приют. В том, что у ребенка не было ни отца, ни матери, Голицын убедился сам. Когда девочка проснулась, она рассказала, что потеряла родителей с месяц назад, а потом ее выставили из квартирки за неуплату. Это особенно впечатлило Воронцова.
— Как звать тебя?
— Машей.
Он вздрогнул. Его жену звали Машей. И тут такое совпадение. Что это? Знак небес? Павел Сергеевич славился своей добротой и справедливостью, крестьяне его уважали, а соседи — ценили за гостеприимство и широту души. Он в один миг решил удочерить Машу и попросил князя Голицына об одном – пусть поможет ему оформить бумаги по всем правилам. Ему, как близкому другу императора Николая Первого, сделать это не составило бы труда.
Вот так и вышло, что девочка для барина не стала посторонней. До окончания светского сезона они жили в Москве, а потом, с наступлением тепла, отправились в поместье Павла Сергеевича. Крепостные с большим удивлением разглядывали новую питомицу и моментально зашептали: да это его родная дочь! Точно! Наверняка прижил в Италии с какой-нибудь местной красавицей, а потом и привез в Россию. А для всех выдумал байку про ребенка у обочины.
Голицын не подвел: бумаги были оформлены быстро. Павел Сергеевич дал Маше свою фамилию и воспитывал как родную дочь. Она получила прекрасное образование: к ней ходили учителя, она училась музыке, языкам, рисованию. Но главное — Павел Сергеевич растил ее в любви к людям. Рассказывал ей о честности и сострадании. Маше не надо было долго объяснять, она хорошо помнила, как ее вытащили из сугроба, где она, непременно бы замерзла.
С годами Маша стала не только воспитанницей, но и настоящей помощницей для своего приёмного отца. Она интересовалась хозяйством, помогала крестьянам, устраивала в имении школу для деревенских детей. Павел Сергеевич гордился ею и часто говорил: «Не по крови, а по сердцу — вот истинное родство».
Когда пришло время, Маша вышла замуж за достойного человека, Сергея Гавриловича Иванцова. Отставной офицер с небольшим имением показал себя с самой лучшей стороны. Но Маша не оставила отца. Она часто приезжала в имение, а Павел Сергеевич до конца своих дней считал её главной радостью своей жизни. Девочка для барина стала его отрадой и утешением.
Эта история стала известна далеко за пределами уезда. О ней рассказывали, как о примере истинной человечности и благородства. Своего старшего ребенка Маша назвала Павлом, а второго – Сергеем.
Однажды она решила найти то самое место в Москве, где судьба так милосердно позволила ей повстречать Воронцова. Думала отыскать хоть какие-то следы родни, но… не сумела. Флигелек, возле которого затормозил экипаж, был снесен. И никто не мог рассказать Маше подробностей ее детства.
Впрочем, со временем это потеряло всякий смысл.
