Когда ее бросили на телегу, она ничего не почувствовала. Просто сжалась в комок и ждала. Что будет с ней дальше? Наступит ли конец? В те черные дни она была уверена: ей вынули душу. И даже не догадывалась, сколько всего ждет ее впереди. Что она сама станет символом. Что ее голос будет спасать жизни. Ольга Берггольц была только в самом начале пути.
Она могла и не появиться на свет.
Ее родители – дочь рязанского мещанина Маша Грустилина и хирург Федор Берггольц – пошли под венец, когда Маша была уже на сносях. По этой причине сердитая свекровь не пустила красавицу на порог: согрешила, недостойна! От переживаний Маше сделалось плохо, и ребенок появился на свет раньше срока – 16 мая 1910 года.
Чтобы задобрить свекровь, девочку назвали в ее честь, Ольгой. Но и это не помогло.
— Зачата во грехе, — мрачно говорила бабушка.
А раз так, то ребенка отдали в приют…
Вскоре Оля тяжело заболела. Когда Маша узнала об этом, то чуть не сошла с ума. Спешно крестила девочку и забрала ее из сиротского учреждения. С ненавистью глядя в глаза родне так и сказала: пусть хоть на улицу ее выставляют. Но Лялю она не отдаст! Так по-домашнему называли Ольгу.
К Мусе – второй дочке – отношение было другим. Она-то родилась «как положено»! Разница между девочками была всего два года, и по этой причине они всегда ладили – не просто сестры, но и лучшие подруги. А потом началась Первая мировая, и доктор Берггольц ушел помогать раненым.
Стало очень трудно, а с началом революции еще и голодно. Лавки закрывались, люди уезжали, вся привычная налаженная жизнь разом была перевернута с ног на голову. Ляля запомнила, как горел полицейский участок, а потом, как грабили соседний с ними дом. Маша была в ужасе и решила в один миг: надо уезжать из этого города. Куда? К родственникам, в провинциальный тихий Углич.
Гуляя по берегам Воли, вглядываясь в маковки церквей, Ляля впервые захотела… что-то написать. Она уже предпринимала попытки складывать слова в стихи, но получалось пока не очень. В Угличе их маленькая семья занимала кельи Богоявленского монастыря. Неподалеку стоял храм, построенный на месте, где погиб царевич Дмитрий (сын Ивана Грозного). Все вокруг дышало историей, все было наполнено эмоциями… И Ляля выплёскивала пережитое на бумагу.
Маша работала, чтобы они могли свести концы с концами. Девочки ждали ее дома, часто в темноте и с одним куском хлеба на двоих. Но они не ссорились, как-то сразу поняли, что это будет лишним. А потом в их келью постучался человек…Они не узнали отца.
Семь лет разлуки! За такое время может измениться все! Федор Берггольц выглядел усталым и постаревшим, но он сразу сказал семье: собирайтесь, едем домой. Они быстро покидали вещи и отправились назад, на Невскую заставу, с которой когда-то и начиналась их семья.
Все в том 1921 году было другим. Ляля вглядывалась в улицы, на которых она когда-то бегала и играла, но не узнавала их. Запомнила, как пришли вести о кончине Ленина, и как люди рыдали вокруг нее. Под сильнейшим впечатлением Ляля написала стихотворение «Ленин». Её отец, который в то время работал врачом на фабрике “Красный ткач”, принес руководству это произведение дочки и… оно появилось в местной стенгазете! Так начался ее творчески путь.
Это окрылило ее. Были другие стихи, а в 1925 году, будучи ученицей выпускного класса 117-й трудовой школы, Ляля присоединилась к литературной группе “Смена”. В доме номер 1 на Невском проспекте собирались настоящие поэты. Среди них выделялся Борис Корнилов, недавно переехавший из Нижегородского села, который вскоре влюбился в молодую поэтессу.
Родители говорили «рано», но кто слушает отцов и матерей? Ляля было восемнадцать, когда Борис сделал ей предложение и они поженились. 13 октября 1928 года на свет появилась их дочь, Ирина. Ляля и ее муж при этом учились на Высших курсах при Институте истории искусств.
— Вы настоящая поэтесса, — как-то весело сказал Ляле – Корней Чуковский. – Из вас выйдет толк.
И в ее глазах вспыхнули огоньки. Журналы охотно печатали ее произведения, а потом Ляля издала свою первую книгу — «Зима-лето-попугай». Поступила на факультет языкознания при Ленинградском институте, а практику проходила во Владикавказе.
Но ее семейная жизнь не задалась. Ляля была влюблена в Бориса, несмотря на его вечные отлучки, толпу друзей и привычку пропадать до утра. Они жили в доме Лялиных родителей и не составляло труда заметить, как те недовольны зятем. Ни копейки не приносит в дом, зато тратит на свои развлечения.
В институте полной противоположностью Борису стал… Николай Молчанов. Ляля и сама не поняла, как влюбилась в него. От неустроенности? От нереализованных мечтаний?
“Он был строго и мужественно красив. – писала она. — И еще более красив духовно”.
Ей не хватало этой духовной красоты в муже. В 1930 году она приняла решение развестись, против чего Борис нисколько не возражал. Почти сразу вышла замуж за Николая и уехала с ним в Казахстан, где работала корреспондентом газеты «Советская степь». Они вернулись два года спустя, и Ляля получила должность редактора заводской газеты.
Черная полоса началась как-то неожиданно и страшно. Ляля родила дочь, Майю, которая почти сразу умерла. На следующий год, в 1936-м, не стало ее старшей девочки. Оказалось, что у нее имелись проблемы с сердцем. А в 1938-м Лялю арестовали.
Она ждала третьего ребенка, когда все это произошло. Помнила, как ее бросили на телегу, а потом – очень смутно. Позже узнала, что дитя не будет. Узнала, что ее первый муж был арестован и приговорен.
Это было дело «литературной группы». Дело о том, как злоумышляли против Жданова и Ворошилова. Напрасно Ляля говорила повторяла, что ничего плохого она не делала. «Там мне вынули душу», — позже признавалась она. 171 день, когда неясно, что будет завтра.
Берггольц была освобождена 3 июля 1939 года и впоследствии полностью реабилитирована.
“Я страшно мечтала о том, как я буду плакать, увидев Колю и родных. И не пролила ни одной слезы. Я нередко чувствовала, что выйду на волю только затем, чтобы умереть. Но я живу. Подкрасила брови, мажу губы…”
Летом 1941 года она была, как и прежде, в Ленинграде. Муж ушел на фронт (и его комиссовали месяцем позже), а Лялю приписали к Радиокомитету. Она должна была выходить в эфир и… что-то говорить. Читать стихи, воодушевлять людей. От Невской заставы до центра города трамвай шел час. И Ляля каждый день совершала этот путь, чтобы зажечь огоньки надежды в сердцах ленинградцев.
Она сама была тоненькой измождённой и голодной. Николай Молчанов скончался в 1942-м.
«Я – ленинградская вдова», — говорила она.
Но Ляля все еще читала стихи. И ее голос – такой волнительный и такой родной! – звучал для слушателей без перерывов. Она стала символом. Она была воплощением жизни.
Сквозь года, и радость, и невзгоды
вечно будет мне сиять одна –
та весна сорок второго года,
в осажденном городе весна.
Маленькую ласточку из жести
я носила на груди сама.
Это было знаком доброй вести,
это означало: «Жду письма».
Этот знак придумала блокада.
Знали мы, что только самолет,
только птица к нам, до Ленинграда,
с милой-милой родины дойдет.
Позже Указом Верховного Совета СССР и Ленинградским отделением Союза писателей СССР Ольга Берггольц была удостоена медали «За оборону Ленинграда» за проявленное мужество и доблесть. Среди её многочисленных работ значится радиофильм «900 дней», в создании которого использовались звуковые фрагменты, включая метроном, отрывки из «Ленинградской симфонии» Шостаковича, тревожные объявления и голоса людей, объединённые в одну запись. Премьера фильма состоялась 27 января 1945 года.
Это она сказала: «Никто не забыт, ничто не забыто». Она была символом несломленного города.
В 1949 году она вышла замуж за Георгия Макогоненко, с которым познакомилась в годы блокады, издавала поэтические сборники. Но пережитое не оставляло ее. Ляле приходилось не один раз лечиться, чтобы избавиться от терзавших ее демонов.
Ольга Берггольц, голос блокады, окончила свой земной путь 13 ноября 1975 года.
Я иду по местам боев.
Я по улице нашей иду.
Здесь оставлено сердце мое
в том свирепо-великом году.Здесь мы жили тогда с тобой.
Был наш дом не домом, а дотом,
окна комнаты угловой –
амбразурами пулеметам.И все то, что было вокруг –
огнь, и лед,
и шаткая кровля,–
было нашей любовью, друг,
нашей гибелью, жизнью, кровью.
В том году,
в том бреду,
в том чаду,
в том, уже первобытном, льду,
я тебя, мое сердце, найду,
может быть, себе на беду.Но такое,
в том льду,
в том огне,
ты всего мне сейчас нужней.
Чтоб сгорала мгновенно ложь –
вдруг осмелится подойти,–
чтобы трусость бросало в дрожь,
в леденящую,– не пройдешь! –
если встанет вдруг на пути.
Чтобы лести сказать: не лги!
Чтоб хуле сказать: не твое!
Друг, я слышу твои шаги
рядом, здесь, на местах боев.
Друг мой,
сердце мое, оглянись:
мы с тобой идем не одни.
Да, идет по местам боев
поколенье твое и мое,
и – еще неизвестные нам –
все пройдут по тем же местам,
так же помня, что было тут,
с той железной молитвой пройдут…
