Южная Франция, старый каменный дом под черепичной крышей, зал с камином и косой луч света на полу. Девятнадцатилетняя парижская студентка подходит к старому портрету на стене – и видит себя. Не сейчас, а лет через пятнадцать: то же лицо, но с чужим прожитым опытом в глазах.
Юная художница
Париж 1925 года встретил семью Эфронов не огнями и шампанским, а холодными мансардами и вечными счетами за электричество. До этого три года в Праге они провели тоже далеко не в роскоши, зато в окружении чешских лесов и в относительном покое. Теперь же Марина Цветаева с детьми и мужем Сергеем осела в предместьях французской столицы, где русская эмиграция ютилась плотно, жила шумно и кормилась чем придётся.
Ариадне шёл четырнадцатый год. За плечами у неё уже была масса не самых приятных событий: революция, московский голод, смерть маленькой сестры Ирины – та умерла в приюте в 1919-м, не дожив до трёх лет. Мать отдала обеих дочерей в Кунцевский приют в надежде, что там их накормят. Ариадну забрала обратно, а Ирину – уже нет. Аля выжила и выросла в девушку с твёрдым характером и живым взглядом настоящего художника.
В Париже она поступила в Школу Лувра, и параллельно посещала курсы в училище прикладного искусства «Arts et Publicité», где учили гравюре и литографии. Это была её настоящая страсть – но страсть стоила денег, которых не было.
Семья перебивалась как могла: мать писала стихи, отец путался в своих политических увлечениях, а Аля вязала на заказ, рисовала иллюстрации для модных журналов и какое-то время работала ассистенткой у зубного врача.
Книга как судьба
Историю живописи в Школе Лувра преподавала пожилая изящная дама по фамилии Де Костер. Она была внучкой или внучатой племянницей Шарля Де Костера – бельгийского писателя, который в середине XIX века служил в Государственном архиве, копался в пыльных документах о Нидерландской революции и написал роман, прославивший его уже после смерти.
«Легенда о Тиле Уленшпигеле» вышла в 1867 году и была встречена публикой с полным равнодушием. Французы, как с горечью замечала мадам Де Костер, вообще мало читают, а уж бельгийских авторов – тем более.
И вот однажды выяснилось, что юная русская эмигрантка не только слышала об Уленшпигеле, но и читала его – запоем, в детстве, и осталась от романа в полном восторге. Мадам Де Костер была потрясена: за всю свою преподавательскую жизнь она едва ли встречала такое прежде.
После этого открытия старая дама прониклась к Ариадне самой искренней симпатией – и именно эта симпатия, выросшая из одной книги, потянула за собой все остальные события, о которых я вам сегодня расскажу.
Однажды после занятий мадам Де Костер попросила Ариадну задержаться. У их училища, объяснила она, есть меценат – англичанин по имени господин Уодингтон. Его покойная жена некоторое время училась здесь, и в память о ней он оплачивал обучение способной, но стеснённой в средствах ученицы. В этом году очередная пансионерка закончила курс.
Недавно пришло письмо с просьбой рекомендовать новую кандидатуру – и мадам Де Костер выбрала Ариадну. Она написала ему о её происхождении, способностях и слабом здоровье. Ответ уже получен: господин Уодингтон приглашал Ариадну провести месяц в его доме недалеко от Марселя, где ее ждали бы морской воздух, купания и автомобиль с шофёром в полном её распоряжении.
Реакция Цветаевой была предсказуемой. Поехав в Марсель, заявила мать Али, можно очутиться совсем в другом месте – в Алжире, например, или того похуже. Ариадна выслушала, подумала секунду и ответила, что в таком случае она поедет тем более. И написала господину Уодингтону, что с благодарностью принимает приглашение.
Странные поведение окружающих
На маленькой станции недалеко от Марселя девушку ждал шофёр. Он помог ей с чемоданчиком, открыл дверцу – и всю дорогу поглядывал на неё в зеркало с каким-то странным, необъяснимым вниманием. Ариадна болтала о погоде, о море, о Париже, а шофёр лишь слушал и смотрел, и постепенно это начинало её беспокоить.
У ворот огромного парка их встретили двое – мужчина и женщина. Увидев гостью, оба разом замолчали и уставились на неё так, словно увидели привидение.
Пока её вели через залы и коридоры старого двухэтажного дома под черепичной крышей, женщина то и дело поглядывала на Ариадну – с изумлением, почти с испугом.
В отведённых ей комнатах на втором этаже обнаружилась настоящая сокровищница: высокий книжный шкаф, набитый альбомами по искусству, а на полке – акварельные краски в коробках, деревянные пеналы с пастелью, пачки бумаги разных сортов.
За окном тянулся огромный парк, уходивший, казалось, до самого горизонта. В письме домой, написанном в тот же вечер за чудесным рабочим столом, Ариадна сообщала, что здесь можно провести всю свою жизнь.
До обеда оставался час. Без десяти пять она спустилась в большой зал с камином. Ариадна подошла к окну, огляделась – и увидела на стене большой портрет. Подошла к нему поближе. И застыла – точно так же, как давеча застыли слуги, глядя на нее.
Автопортрет
С холста на неё смотрела она сама. Но не та, что утром смотрела из зеркала, – а она лет через десять-пятнадцать. Та же линия скул, тот же взгляд – но в нём было что-то, чего у нее самой, юной студентки по имени Ариадна, ещё не было: прожитое, пережитое, тайна опыта, до которого ей только предстояло дорасти.
Это был автопортрет покойной жены господина Уодингтона – художницы-любительницы, бравшей уроки в той же Школе Лувра и умершей молодой от скоротечной болезни. Мадам Де Костер никогда не видела ни хозяина, ни его жены. Она просто нашла самую способную ученицу – и случайно выбрала её двойника.
Господин Уодингтон вошёл в зал и увидел Ариадну у портрета своей жены. Высокий седой человек в чёрном, бывший офицер британского флота – из тех, кого принято называть стойкими, он едва не лишился чувств. Потом, уже познакомившись с девушкой поближе, он признался ей в этом сам. Мужчина решил, что само небо послало ему дочь: при поразительном сходстве девушка была вдвое моложе женщины на портрете.
Две недели Ариадна провела в этом доме. Южное лето, тихие обеды, долгие разговоры – Уодингтон оказался человеком внимательным и спокойным, из тех, кто умеет слушать. Он видел перед собой талантливую девушку без средств к существованию, и одновременно прозревал в ней нечто большее, чем просто случайное сходство. В конце концов он сделал ей предложение: переехать с ним в Лондон, принять его опекунство, стать наследницей всего его состояния и наконец-то брать уроки гравюры у лучших английских мастеров – именно то, о чём она мечтала, сидя за зубоврачебным инструментарием в парижском предместье.
Ариадна… отказалась. Собрала свой чемоданчик и уехала обратно – в Париж, в мансарду, в свою единственную, принадлежащую только ей жизнь. Почему она так поступила, она не объясняла. Может быть, не могла принять чужую судьбу, пусть и блестящую. Может быть, не сумела оставить мать. А может быть, просто чувствовала, что портрет на стене – это некое предупреждение.
Что было потом
Уодингтон не обиделся и ничего требовать не стал. Осенью выяснилось, что он оплатил оба последних семестра её обучения в Школе Лувра – именно благодаря этому Ариадна получила образование, которое потом стало единственным, что у неё осталось и чего нельзя было отнять.
В 1937 году она вернулась в Советский Союз. 27 августа 1939-го её арестовали по статье «шпионаж». На допросах она дала показания против собственного отца – под каким давлением, догадаться нетрудно. Сергея Эфрона расстреляли. Марина Цветаева в эвакуации, в Елабуге, в августе 1941 года покончила с собой. Ариадна узнала об этом, находясь в лагере.
Прошло 16 лет – лагерь, потом ссылка. Реабилитация последовала лишь в 1955-м. Ариадна вернулась в Тарусу, где занялась переводами французских поэтов и работала над архивом матери. Ариадна Эфрон умерла 26 июля 1975 года. Незадолго до смерти она рассказала исследователю Елене Коркиной эту историю – про портрет, про шофёра, который смотрел в зеркало, про хрупкую мадам Уодингтон и про дом под Марселем, где можно было бы прожить совсем другую жизнь.
И, судя по всему, она так и не пожалела о своем выборе. По крайней мере, вслух.
