За спиной жарко полыхал огонь, рядом — дыба, на лавке — клещи, плети. Страшно! Трех женщин поставили друг перед другом и велели отвечать на вопросы.
В 17 веке в Европе вовсю полыхали костры — жгли ведьм. Женщину могли оговорить, чтобы устранить соперницу или отомстить несговорчивой красавице. Непознанного боялись, а знахарки и ведуньи считались приспешницами сил зла.
Бытовое «ведовство»
В Московском государстве тоже не поощрялось ведовство, но к услугам знахарок все же прибегали многие: у травниц искали исцеления, у ведуний бегали узнавать судьбу и ворожить на суженого. Иногда отчаявшиеся женщины прибегали к услугам «знающих» женщин для того, чтобы забеременеть, чтобы муж «сделался до жены добр». Бывали, конечно, случаи, когда ведовство и колдовство пытались использовать в противозаконных целях: извести кого-то, опоить опостылевшего супруга, навести порчу.
На Руси ворожей тоже наказывали, но все же реже, чем в Западной Европе. Однако, страха и жалоб было много и в 17 веке при царе Михаиле Федоровиче Романове был назначен особый приказный дьяк для разбора дел о колдовстве — слишком много скопилось специфических жалоб. Звали того дьяка Сурьян Тараканов.
Государь Михаил Федорович в феврале 1626 года наконец-то обрел семейное счастье с Евдокией Лукьяновной Стрешневой, у них уже детки начали рождаться, но росли только одна дочка и один сынок — для спокойствия династии мало. История, которую расскажу, напрямую относится к домашним, семейным делам царя. Случилась она в горницах, которые на Руси того времени называли почтительно — «Верх». На Верху царская семья проживала.
Дело о лисицах и сверчках
В январе 1630 года, когда трещали самые лютые морозы, выдалось жаркое время для Сурьяна Тараканова. На допрос угодили три женщины: мать Акулина Волкова и две ее взрослых дочери Антонида Чашникова и Марья Ярышкина. Женщины были золотошвеями, вхожими на Верх.
Что не поделили между собой две замужние сестры Антонида и Марья — неизвестно, но началось дело с поклепа. Марья в мастерской уронила плат, сестра ее тот плат позже подняла и увидела в нем что-то в виде порошка «с зерновую кость, с одной стороны бело, с другой черно».
Утром явилась Ярышкина и загалдела, что она накануне уронила платок, а в нем были деньги. Антонида родную сестрицу при всех обличила, дескать, врешь, не было денег, порошок в платке был. И вещицей с неведомым порошком перед носом Марьи помахала. Та платок выхватила, побежала с ним в сенцы и из окна кинула вещицу своему дворовому. Он в источниках именуется Онашкой. Онашка с платком убежал, а Мария сказала поднявшим гвалт женщинам, что им лучше бы молчать, потому что в платке был мышьяк, заготовленный Марьей, чтобы дома сверчков травить.
Посоветовать женщине молчать — лучший способ сделать так, чтобы она заговорила. На следующий день мать сестер сама пошла жаловаться на дочь Антониду, которая возводит напраслину на свою родную сестру Марью и других женщин против нее подначивает. По словам Авдотьи Волковой выходило, что Онашка взял платок с порошком, предназначенным для лечения его жены, та очами мается. Волкова клялась, что в платке была «соколья соль», так называли «самородную» белую каменную соль в то время.
Вызванная Антонида опровергла слова матери, дескать, Марья сама призналась — то был мышьяк. Стало ясно — бабы темнят. По пути в застенок дамы едва не подрались, стрельцы разнимали. Сыскали Онашку и его первого на дыбу вздернули — женщинам для острастки. Тот запирался, но со второй пытки признался — мышьяк.
-Я его в Новгороде купил, чтобы лисиц травить, а потом завертел в плат рыбу и отдал Марье Ярышкиной, забыв, что там.
Волкова и Ярышкина слова подтвердили — пришлось, чтобы самим на дыбе не повиснуть. Но начался новый допрос: а для какого дела мышьяк? Кого извести хотели? Но тут Онашка стоял на своем, то есть, на лисицах.
Что сделали с участниками «заговора» в те темные времена? Не поверите! Через три месяца, к именинам дочери Ирины, которой исполнялось три годика, царь Михаил глупых баб помиловал, да и Онашку из застенка повелел выпустить. Умелых мастериц золотого шитья снова посадили в мастерских дворцовых: «Вышивайте».
Подозрительный корень
Пять лет в мастерской при дворце прошло спокойно. Волкова, Чашникова и Ярышкина прилежно делали свою работу, изредка бранились, не без этого. Но однажды… снова в январе, в мастерской… уронили платок. Только вещицу потеряла Антонида.
Женщина обронила и не заметила, а ее «товарки» мигом подняли, развернули и закричали от ужаса. В платке был кривой, необычный, узловатый корень. Такую пакость при себе носить, не иначе как корень тот наговоренный!
-Как человек, — осеняли себя бабы крестным знаменем. — Глядите, глаза, рожки, весь волосатый, во мху! Ведьмовский корень носит при себе Антонида, а к чему это ей?
-А я всегда говорила, что Антонида злобная, ишь, глазами так и зыркает, — заверещала одна из женщин. — Если мы с ней повздорим, то я потом животом маюсь не один день.
-Бледная, глаза от злобы аж вспыхивают, — кивала другая. — А как она тогда на мать с сестрой клепала? Помните?
Бабы помнили. Когда в мастерскую вошла Антонида, хватившаяся пропажи, золотошвеи вскочили на лавки, заголосили. Тут за Антонидой пришли и повели путем знакомым — к Сурьяну Тараканову на расспрос.
«Чтобы муж был добр»
Антонида пыталась запираться: корень при себе носила от сердечных хворей, но Сурьян пригрозил огнем и дыбой:
-Признавайся, дело государственное! На самый Верх ты ведьмовский корень принесла, чего против государыни и ее детишек замышляла? Государыня у нас кротка, добра и милостива, она вам только благо творит, а ты ее извести хотела с малыми чадами? Ты — главная ведьма, я это еще пять лет назад понял, да доказательств не было.
И при этих словах каты приказные ближе придвинулись, плетками поигрывая. Антонида заговорила, соловьем запела, успевай записывать!
— Приходит к нам, государевым мастерицам жёнка, зовут ее Танькой Плотничихой, — винилась женщина, топя другую. — Я ей пожаловалась, что у меня муж зол, бьет меня дюже. Танька мне и принесла корень ведовской, велела положить на зеркало и сквозь корень смотреться, тогда и муж будет добр.
Всыпали Антониде, чтобы сразу правду говорила, а не про больное сердце сочиняла, да и указала женщина, где на Воздвиженке найти ту самую Таньку. Дело закручивалось не шуточное, это тебе не мышьяк для сверчков, это колдовство богопротивное!
Плотникову, а заодно и ее мужа Григория привезли на допрос в ту же ночь. Татьяна, женщина уже в солидных годах, стала виниться: да, корень Чашниковой давала, уж очень у Антониды муж лют, как бы не забил ее. Но на Верх о колдовстве уже было доложено.
Сурьяну в пыточную спустили приказ: жечь, чтобы показания были правдивые, а с дыбы, как известно, не врут. И он жег. Обеих, и Антониду, и Татьяну. Первая орала про злого мужа, а вторая долго запиралась, но мастера заплечных дел язык ей развязали. Стала бедная бабья утешительница, дававшая девкам травки от прыщей, а молодухам настои для чадородия, признаваться:
— Ворожея я, из Орловских стрельцов мой первый муж, во вдовстве я вышла замуж за Гришку Плотника, он пил горькую, стала я за денежки колдовать, зелья приворотные женкам давала…
Как ни пытали ее в умысле против государыни Евдокии Лукьяновны и деток царских, не призналась Татьяна в той вине. Сняли женщину с дыбы, водой облили, да рогожкой накрыли. Едва живую на дровнях отвезли ворожею в ссылку, доехала ли? Антониду, злобную жену лютого мужа, вместе с мужем в Казань отправили, чтобы не наводила смуту в царицыных мастерских. Долго ли она в Казани прожила, не зашиб ли ее муж теперь еще и за ссылку — не знаю.
Дело о царских младенцах
Первый царь из Романовых был благочестив и набожен, осенью 1638 года с супругой Евдокией Лукьяновной поехал государь к Троице. Царица очень боялась нечистой силы, всюду ей виделись попытки порчи, ворожба и сглаз, Евдокия вечно приказывала окуривать ладаном комнаты, священники хоромы окропляли святой водой, приносили государыне ладанки и иконы «от лихого глаза».
-Марью Долгорукову извели, испортили на свадьбе, — говорила ближним женщинам царица. — И меня испортить норовят. Отчего детки наши долго не живут? Наговор, много врагов, ох, как много…
С детками в царской семье, действительно, беда была. Из 10 рожденных в браке детей на момент осени 1638 года оставались только: Ирина (1627 г.р.), Алексей (1629 г.р.), Анна (1630 г.р.), Иван (1633 г.р.), Татьяна (1636 г.р.). Царица была тяжела последним своим ребенком.
-Пелагеюшка, Марфуша, Сонюшка, Дунюшка — ангелами стали, — причитала Евдокия Лукьяновна. — Алешенька слабенький совсем, Ванечка хворает, почто? Я знаю — порча. На невинных младенцев посягнули! Сглазили, изводят волшбой. Вчерась снова женский волос в палаты подбросили…
Волосы, которые царица искала и находила (!) в своих палатах, жгли с молитвами, предварительно ссучив волос в подобие свечи, боярыни и служанки были под подозрением: наговаривают, нашептывают и подклады делают. Вот такое в тереме первого царя династии Романовых было развлечение.
Пока царица с царем у Троицы молились, на Верху снова золотых дел мастерицы отличились (вот где рассадник бабьей глупости был). Замечено было, что к мастерице Дарье Ламановой приходила неведомая женка, скрюченная и лицом темная — истая ведьма. И Дарья с той подозрительной женщиной беседовала поздно вечером. Чтобы сторожа не доложили, мастерица вынесла им взятку — обрезки с государевых скатертей, красивые, дочкам сторожей на ленты и украшение сарафанов.
Мастерицы Марья Сновидова и Степанида Арапка в середине ноября 1638 года донесли на Ламанову про остатки скатертей, вынесенных со двора, а Авдотья Ярышкина (семейственность там была что ли?) поведала, что Ламанова сыпала то ли песок, то ли пепел на следы государыни, когда та на Верх по ступеням шла и намерение погубить царицу колдовским способом высказывала.
Опять Сурьяну Тараканову ночами не спать, трудится, женские дела распутывать! Окольничему Стрешневу, родственнику царицы, поручили за следствием строжайший надзор. Под пыткой Дарья Ламанова призналась, что сыпала песок по наущению ворожеи Настасьицы — хотела понравиться государыне и избавиться от ревности мужа. Схватили Настасьицу…
Дело быстро обрастало новыми именами и подробностями. Нам сейчас — дико читать расспросные листы, а тогда эта писанина воспринималась очень серьезно. Замешаны оказались несколько женщин: Ламанова, Настасьица, Манка Козлиха, а еще слепые женки, которые ведовством промышляли Улька, Дунька и Феклица. Все винились в ворожбе, но не в злоумышлении против царской четы.
Глядишь, выдрали бы кнутами всех участниц, но… в январе 1639 года в лучший мир ушел очередной царский отпрыск — не стало пятилетнего царевича Ванечки. В марте Евдокия Стрешнева стала матерью мальчика, нареченного Василием. 10 дней было отпущено этому младенцу, а о женщинах, томившихся в застенке, вспомнили. Взяли в оборот и тех, кого оговаривала Ламанова — Авдотью Ярышкину и Прасковью Суровцеву.
Истязаний Настасица и Улька не вынесли, остальных, так и не признавшихся ни в чем, кроме глупой бытовой ворожбы, в сентябре 1639 года вместе с семьями распихали по дальним ссылкам, где они и сгинули. По сравнению со средневековой Европой, ведомство Сурьяна Тараканова — чисто херувимы, всего двух по делу замучили, да и то — случайно.
Сильно проредили мастерскую, где трудились золотошвеи. Выгнали взашей особенно болтливых и приходившихся друг другу родней, набрали новых.
У царской четы Романовых так и остался единственный сынок — Алексей, ставший потом Тишайшим царем. Как не молилась царица Евдокия о даровании им с мужем еще сыновей, больше, так и не забеременела.
