Намотав веревку на руку, она снова попыталась рвануть железную петлю. Никак! Крепко привязали ее, надежно спрятали. Еще месяц назад жила в царском дворце и мечтала о большом счастье…
А ныне стерегут ее в Успенском монастыре, а для надежности придумали этот поводок, который вел к металлическому кольцу в каменной стене. От гнева, от боли, от всего пережитого, Наталья вдруг… громко захохотала. Не дождутся от нее слез! Не будет такого…
— Да безумная она, — шептались келейницы, — вон как хохочет. Мороз по коже.
Каждый, кто спускался в подвал к Наталье Аввакумовой, был заинтригован. Уж больно странное явление: посреди зимы 1745 года прислали эту девушку из царского дворца и велели надежно скрыть от всего света.
— А в чем провинилась-то? – спрашивала мать-настоятельница монастыря. – К нам из дворцов нечасто привозят.
— Не велено говорить, — исподлобья взглянув на настоятельницу, хмуро отрезал офицер.
В записке, которую прислали с Аввакумовой, значилась она как «камер-мехтина», то есть, горничная. За казенный счет должна была содержаться в обители с «порцией прочих монахинь». То есть, кормить и поить следовало, как остальных. Не выделяя ничем. Одежду ей выдали тоже из сундуков монастыря. Разница была в том, что содержали Аввакумову под особым наблюдением. И на привязи.
Она могла ходить по своей каменной келье, добиралась до противоположной стены и шла обратно. Иногда пела, иногда громко разговаривала вслух. Это и дало повод думать, будто бы горничная сошла с ума, а императрица Елизавета Петровна – из милости! – решила приютить безумную.
— Коли захочет принять постриг, не мешать, — добавил офицер перед тем, как уехать. – Пусть постригается.
Игуменью Евсевию этот вопрос тоже интересовал.
— Примешь постриг? – спросила она, навестив Аввакумову на третий день.
Но девушка только молча покачала головой.
— Ты хоть понимаешь, что я тебе говорю?
— Да все я понимаю! – зло отозвалась Наталья.
Пожав плечами, игуменья ушла. Не нравилась ей вся эта история, нутром чувствовала – что-то не так. Повидала она на своем веку и калечных, и безумных, но так они не выглядели. Аввакумова явно скрывала что-то, явно не просто так была удалена от двора. Сама императрица интересовалась ее персоной. С чего бы?
А еще присутствие этой странной девушки на привязи чрезвычайно взволновало монахинь и тех, кто постриг не принял, но жил в монастыре. Взбудораженные этой необычной новостью: у них поселили личную горничную государыни! – они день-деньской строили предположения. Иногда уговаривали женщин, которые носили Аввакумовой еду, чтобы подменить их. И хоть глазком взглянуть на загадочную особу…
— Я ж все вижу, — усмехнулась как-то Наталья, когда к ней пришла новая «прислужница». – Любопытно вам? Да? Кто я такая и зачем я тут? Ну что ж, гадайте.
Только одна из монахинь, кроткая и терпеливая Марфа, никогда даже не смотрела на Аввакумову, если ей поручали навестить ее. Вот это и понравилось Наталье. Она измаялась, устала, убедилась окончательно, что в ее жизни больше не будет никаких перемен… а тут еще на нее смотрят, как на диковину!
В дороге Наталья простыла. Зима была снежной, лютой, а везли ее поспешно, почти без остановок. Так что по прибытии девушка закашляла. А неделей позже совсем ей плохо стало. Веревку решили убрать… Аввакумова лежала на своем ложе и начала бредить. Ухаживать за ней поручили как раз Марфе.
Она отирала испарину с лица несчастной, кормила ее супом с ложки. Постепенно Аввакумова приходила в себя.
— Думала, что умру, — с грустной улыбкой сказала она, — ан нет. Зачем-то мне Господь добавил дней.
Вот тогда, оказавшись почти на пороге Вечности, Наталья и рассказала Марфе свою историю.
Была она дочерью петровского офицера, дворянкой, хотя и без титула. При императрице Анне Иоанновне дела у ее семейства пошли совсем плохо – не стало отца, а пенсию, почему-то, выхлопотать не получилось. Так что, когда престол заняла государыня Елизавета Петровна, все семейство воспряло.
— Моя мать обратилась с прошением, и получила ответ. Пенсию дали, а меня взяли во дворец, прислуживать, — рассказывала Наталья. – Как же я была рада!
Возле императрицы всегда находились десятки людей. Елизавета Петровна на все находила время – и на государевы дела, и на танцы. Правда, отмечали, что характер у нее вздорный, сама она вспыльчива, и страсть как не любит женской конкуренции. Только ей надлежало блистать и собирать восхищённые взгляды!
Впрочем, Наталье было не до этого. Ее скромная роль горничной не предполагала какого-либо соперничества с ее величеством. Исполнительная и приветливая, она пользовалась уважением у Елизаветы Петровны. Как-то раз императрица пообещала, что поможет Наталье с приданым, когда та соберется замуж.
А она знала, что это невозможно. Потому что сердце свое отдала человеку… уже женатому. Звали его Михаилом Воронцовым и был он никем иным, как вице-канцлером Российской империи!
— Сердцу ведь не прикажешь, — вздыхала Наталья.
Воронцов был женат на Анне Карловне Скавронской, двоюродной сестре императрицы. Была у них дочь, Анна… Но все чаще вице-канцлер заглядывал в покои государыни, чтобы увидеться с Натальей.
Год им удавалось скрываться ото всех. Но, когда Анна Карлова узнала правду, то незамедлительно пошла к сестре.
Елизавета Петровна любила кузину и всячески подчеркивала свое родство с нею. Сделала ее мужа графом, осыпала милостями, деньгами, поместьями… Конечно, мимо личной беды Анны Карловны тоже пройти не смогла. Горничной Аввакумовой было велено немедленно явиться перед очами государыни.
— Как посмела? – грозно произнесла Елизавета Петровна.
Вот тогда-то и решилась ее судьба: в монастырь. Отправили Наталью в Успенский, да велели стеречь.
Когда Наталья поправилась, ей снова задали вопрос: не согласна ли она принять постриг? Но она не соглашалась. Все ждала, что придут за ней, что смилостивится государыня. Но этого не происходило. Впрочем, держать ее на веревке перестали.
Аввакумова так и не стала монахиней, но прожила в монастыре до 1768 года. Уже при следующей императрице, Екатерине II, ей удвоили содержание. В 1764-м на одежду выделили 5 рублей, а потом перевели в другой монастырь, Вознесенский с указанием: «к пребыванию ея отвесть ей удобную по ее старости келью». Там она и угасла в 1772 году.
Историю же ее заточения передавали из уст в уста. Кто-то считал, что никакой романтической подоплеки не имелось, и Аввакумова, действительно, была безумна. Впрочем, за давностью лет доказать или опровергнуть это уже невозможно.
