Большего унижения Мари не могла себе представить. Ей казалось, что на улицах маленького швейцарского городка Бёцена теперь все взгляды прикованы к ней, а за ее спиной раздаются смешки. Отец-пастор как мог утешал дочь, но в глазах Мари стояли слезы.
Отцу нечасто приходилось видеть Мари плачущей — его девочка не из тех, кто попусту тратит драгоценную влагу. И теперь он не знал, как утешить и ободрить Мари. Не знала и мать.
Герр Фёгтлин накрыл ладонью сцепленные в замок руки жены и тихонько произнес:
— Ничего, мы справимся. И девочка наша справится. А теперь давай-ка ложиться, утро вечера мудренее…
Лежа с закрытыми глазами, двадцатидвухлетняя Мари вслушивалась в тихие звуки летней ночи за окном. Эти с детства знакомые шумы и шорохи — стрекот кузнечика, шелест листвы от ветра — не наполняли ее душу привычным покоем. Час шел за часом, но сон не приходил, а мысли в голове неслись по одному и тому же замкнутому кругу…
Сегодня Мари Фёгтлин бросил жених, публично разорвав с ней помолвку за несколько недель до свадьбы. И ради чего? Конечно, чтобы жениться на этой русской выскочке, которую он тут же объявил своей новой невестой. Двадцатипятилетний Фридрих Эрисман, окончивший медицинский факультет Цюрихского университета, подающий надежды молодой врач-офтальмолог, был завидным женихом.
Конечно, Мари еще в отрочестве наслушалась историй о брошенных и соблазненных девицах. Эти рассказы, то с ехидной улыбкой, то с сочувственными вздохами передававшиеся из уст в уста местными кумушками, были худшим из кошмаров ее юности. И вот, похоже кошмар воплотился в реальность — скоро пищей для досужих сплетниц станет сама Мари.
Родители Мари знали: их дочь стойкая девочка, сильная и трудолюбивая, готовая нести свою ношу, как бы тяжела она ни оказалась.
Приносила ли она из школы очередной похвальный лист, становилась ли лучшей в классе по словесности или хлопотала с матерью на кухне, у родителей не было повода усомниться в том, что Мари их как-то подведет.
Да и с замужеством все складывалось удачно: красавица и умница Мари быстро завоевала сердце Фридриха. Все шло так хорошо — и вдруг разрыв помолвки, скандал, сплетни. Мари оказалась в положении брошенной невесты, над ней начнут смеяться — сперва за глаза, а потом… Нет, это невозможно.
Ранним утром Мари собрала чемоданчик. Родители не услышали, как скрипнула входная дверь и под окном их спальни прокрались тихие и осторожные девичьи шаги…
— Один билет до Цюриха.
Мари протянула в окошечко железнодорожной кассы несколько монет. Знакомый кассир приветливо поинтересовался:
— Едете по делам, фройляйн Фёгтлин?
Мари скупо обронила:
— Да, уезжаю учиться.
Зажав в кулаке билет, она торопливо направилась на платформу. Так, с разбитого сердца начался ее нелегкий путь в науку. Не слишком ли тяжкий груз она взвалила на свои плечи, не лучше бы ей было остаться в родном Бёцене, где по вечерам так уютно горит лампа в гостиной, где мама и папа, сестра Анна, несмотря ни на что, всегда готовы ее защитить? А у кого искать защиты здесь, в шумном и равнодушном Цюрихе, где у нее нет ни одной знакомой души?
Тем временем Фридрих Эрисман женился на русской студентке Надежде Сусловой. Надя, в отличие от Мари, не была красавицей, но мужчины вряд ли отдавали себе в этом отчет, если они становились жертвами ее чар. Это у Наденьки с сестрой Полиной, очевидно, было семейное — пленять и влюблять.
Черты лица Надежды были грубоваты, но девушка очаровала Эрисмана с первого взгляда своей энергичностью и харизмой. Позже Фридрих назовет это «магическим влечением».
«Когда ты встретилась мне, когда ты произвела на меня такое впечатление, что я стремился любой ценой понять тебя. У меня не было определенной цели, я учился понимать тебя, я начал тебя любить», — писал влюбленный Фридрих Эрисман Наденьке.
Надежда Суслова родилась 1 сентября 1843 года в Нижегородской губернии, но о ее детстве известно немного. Отец Надежды, Прокофий Суслов, был крепостным у графа Шереметева. Сначала он стал писарем у хозяина, потом дорос до управляющего графских имений. Еще до отмены крепостного права Шереметев дал Суслову, его супруге и детям вольную.
У Нади была старшая сестра Аполлинария, Полина, по-домашнему, которая впоследствии станет возлюбленной, роковой музой писателя Федора Достоевского и критика Василия Розанова.
Девочки росли в Санкт-Петербурге. Отец нанял им гувернанток, учителей танцев и музыки. Девочки знали иностранные языки, свободно говорили на немецком и французском. Полина и Надя с одобрения отца стали вольнослушательницами в университете.
Поскольку для девушек высшее образование в Российской империи было недоступно, Надя стала посещать лекции в Медико-хирургической академии. Профессора Сеченов и Боткин разрешили в 1862 году трем женщинам, в том числе и Надежде Сусловой, посещать их лекции в качестве вольнослушательниц.
Девушки могли присутствовать на занятиях, но не имели права получать диплом. Иван Михайлович Сеченов обратил внимание на талантливую Суслову и посоветовал ей учиться дальше.
Надежда Суслова написала под руководством Сеченова научную работу: «Изменение кожных ощущений под влиянием электрического раздражения». Между прочим, этот труд опубликовали в 1862 году в «Медицинском вестнике», что было явлением из ряда вон выходящим — прежде девушки никогда не писали научных трудов в медицинских журналах.
«Она резко отличалась от других тогдашних барышень, которые тоже посещали лекции в университете и в медицинской академии, — писала Авдотья Яковлевна Панаева, возлюбленная Некрасова. — В ее манерах и разговоре не было кичливого хвастовства своими знаниями и того смешного презрения, с каким относились они к другим женщинам, не посещавшим лекций. Видно было по энергичному и умному выражению лица молодой Сусловой, что она не из пустого тщеславия прослыть современной передовой барышней занялась медициной».
В 1863 году царское правительство запретило женщинам посещать лекции. Надежда уехала в Швейцарию и поступила в Цюрихский университет на медицинский факультет. Отец горячо поддержал дочь:
«Я верю тебе и уважаю тебя, я люблю тебя, а потому хочу твоего счастья и буду способствовать всеми доступными мне средствами исполнению твоих планов. Я знаю, что ты не пойдешь по дурной дороге, и потому благословляю тебя на все твои начинания».
Но и в Швейцарии было не все гладко. «Началось с того, что мне здесь категорически отказали с такими словами: «Женщина-студентка — явление еще небывалое», — оставляет запись Надежда в дневнике. — Господа профессора медицинского факультета создали специальную комиссию, чтобы решить вопрос обо мне.
Профессор Бромер не без ехидства сообщил мне ее решение: «Принять мадемуазель Суслову в число студентов потому только, что эта первая попытка женщины будет последней, явится исключением». Ох, как они ошибаются… За мною придут тысячи!»
Швейцарские студенты-мужчины сперва решительно протестовали против того, что в их ряды войдет девушка и называли ее «наглой выскочкой». Надежда вспоминала, что в первый день ее студенчества они свистели и кричали под окнами ее квартиры, и даже камнями разбили стекло.
В 1867 году первой из русских женщин Суслова получила диплом доктора медицины, хирургии и акушерства за блестящую диссертацию «Доклад о физиологии лимфы», подготовленную под руководством Ивана Михайловича Сеченова. Защита проходила на немецком языке. В Цюрих на защиту съехались многие европейские светила медицины. Они аплодировали автору стоя.
16 апреля 1868 года в Вене двадцатипятилетняя Надежда Прокофьевна вышла замуж за швейцарского врача Фридриха Эрисмана, который ради нее бросил красавицу-невесту, принял православие и стал именоваться Федором Федоровичем.
Надежда Суслова никогда не планировала жить и работать в Европе, и Эрисман согласился поехать с ней в Россию. Федор Федорович сдал в Петербургской медико-хирургической академии экзамены (целых 26!) и получил степень доктора медицины. Надежде в Санкт-Петербурге тоже пришлось подтверждать швейцарский диплом — снова сдавать экзамены и вторично защищать диссертацию.
Супруги занялись врачебной практикой. Федор Эрисман открыл частный прием пациентов с глазными болезнями. Надежда Прокофьевна способствовала открытию в Санкт-Петербурге Женских фельдшерских курсов при Екатерининской больнице. В 1876 году их преобразовали в Женские врачебные курсы. Пациенты обожали Суслову за доброе сердце и высокий профессионализм.
Федор Федорович в одном из писем: «Хотелось бы мне знать, обладает ли какой-либо врач в Петербурге симпатией, даже любовью своих пациентов в большей мере, чем ты; хотелось бы знать, есть ли такой врач, которым пациенты довольны больше, чем тобой».
В 1869 году Надя вместе с мужем вернулась в родную Нижегородскую губернию. Она принимала больных на дому в Нижнем Новгороде и работала акушером в родильном доме. Суслова никому не отказывала в медицинской помощи. Те, кто не мог заплатить за прием, лечились у Сусловой бесплатно.
Пока новоиспеченные супруги продолжали наслаждаться семейным счастьем, брошенная невеста Мари неожиданно приняла решение поступить на медицинский факультет Цюрихского университета. Этот университет был первым медицинским факультетом в Европе, принимающим на учебу женщин.
Мари стала первой швейцарской девушкой, зачисленной в число студентов. Это вызвало национальный скандал — женское медицинское образование считалось постыдным и бесполезным занятием. Но Мари не так просто было сбить с пути. Да, и если Наденьку Суслову всячески поддерживал отец, Мари Фёгтлин практически не имела поддержки от семьи.
11 июля 1874 года она получила докторскую степень в Цюрихском университете и защитила диссертацию по гинекологии. К тому моменту ей исполнилось двадцать девять лет и она стала первой женщиной-врaчом в Швейцарии и первой женщиной-гинeкологом в Европе.
Для получения официального разрешения на мeдицинскую практику в Цюрихе потребовалось разрешение отца Мари. Казалось, что гордая Мари Фёгтлин будет нести свой тяжкий крест до конца и посвятит свою жизнь заботе о здоровье женщин…
Именно она основала первую женскую гинекологическую клинику в Швейцарии и приобрела репутацию компетентного и популярного врача-гинeколога, особенно за свою щедрость по отношению к бедным женщинам.
Судьба удивительным образом вознаградила Мари. Она давно простила своего вероломного возлюбленного. В тридцать лет Фёгтлин встретила свою настоящую любовь — известного геолога Альберта Гейма. В том же 1875 году они поженились. Муж был моложе Мари на четыре года. Медовый месяц молодожены провели на юге Франции.
В браке родилось двое детей — сын Арнольд и дочь Хелена. Причем матерью Мари впервые стала в тридцать шесть лет. Позже супруги удочерили осиротевшую девочку по имени Ханнели. Все их дети выросли достойными людьми.
Сын пары, Арнольд Гейм прославился своими новаторскими исследованиями в области петрогеологии и геологическими экспедициями по Азии.
Мари продолжала активно работать после рождения детей, что было большой редкостью для женщин того времени. Муж с пониманием относился к работе жены и шутил: «Я хотел бы серьезно заболеть на несколько дней, чтобы жена позаботилась обо мне и я смог, наконец, ее увидеть».
Мари активно выступала за улучшение медицинского обслуживания бедных и нуждающихся, а также за избирательные права для женщин и их права в вопросах образования.
Ее доход однажды помог спасти семью от финансового краха. Отец Альберта в результате банкротства его банка Sparkasse залез в огромные долги, которые были выплачены благодаря доходу Мари от врачебной практики. В душе Мари так и осталась дочерью деревенского пастора, привыкшей много работать и мало тратить.
Мари оказалась превосходной писательницей. Она опубликовала несколько книг для женщин и детей, успешно совмещала карьеру и семью. Мари Гейм-Фёгтлин прожила счастливую жизнь в ладу с собой и теми, кто ее любил.
Предчувствуя скорый конец, она написала своей старшей сестре Анне, с которой они были дружны всю жизнь, прощальную записку: «Анна, моя дорогая сестра. Это последнее приветствие, я больше не могу писать. Прощание с таким количеством дорогих мне людей — трудная задача».
На следующий день ее не стало. Мари Гейм-Фёгтлин умерла от болезни легких на 72-м году жизни в ноябре 1916 года. В Швейцарии Национальный научный Фонд учредил женскую стипендию в ее честь.
Премия имени Мари Гейм-Фёгтлин до сих пор вручается талантливым молодым исследовательницам, работающим в Швейцарии.
Судьба Надежды Сусловой сложилась не так успешно. Несмотря на общую профессию с мужем и схожие интересы, семейная жизнь Сусловой и Эрисмана не удалась. Брак был бездетным.
Федор Эрисман прославился в России тем, что придумал школьную парту особой конструкции, с наклонной поверхностью и прикрепленным стулом для профилактики сколиоза и близорукости. В 1870 году он опубликовал работу «О влиянии школы на происхождение близорукости».
По указу императора Александра II «парту Эрисмана» стали в обязательном порядке устанавливать во всех гимназиях. Парта пережила революцию и довольно долго использовалась в школах.
Федор Федорович в 1872 году отправился в Европу, чтобы учиться у выдающихся специалистов в области гигиены. Два года, практически не возвращаясь в Петербург, Эрисман провел в Цюрихе и Мюнхене.
Лишь на короткий срок в 1873 году Надя смогла повидаться с мужем в Германии. Вскоре до Надежды дошли слухи, что муж сблизился с некоторыми студентками и проводит с ними много времени. Она очень ревновала. Оба пытались исправить ситуацию.
Из письма Ф.Ф. Эрисмана к Н.П. Сусловой, 7 мая 1872 года:
«Милый друг, Так я и сижу без тебя, и скучно мне и грустно; я чувствую, что с хорошею, чистою совестью могу сказать, что ты не потеряла для меня ту магическую силу, которая так быстро и неодолимо на меня действовала с первого нашего знакомства и которая нас наконец свела (соединила) {…}.
Я, далее, чувствую, что вся моя жизнь, хотя бы она соответствовала моим идеалам, сразу бы истратила всю свою прелесть, если бы ты перестала принимать в ней самое близкое, самое интимное участие.
… Много лет прошли с тех пор, много воды протекло [в] Цюрихское озеро, — я опять здесь, передо мною поднимается твой образ, и с такою же страстью, как тогда, я бы обнял тебя теперь…»
Н.П. Суслова — Ф.Ф. Эрисману 19 июля 1872 года:
«Твои последние письма дышат такою бесконечною нежностью, что я не могу [покойно] читать их. Ты никогда не был так добр ко мне, как в этих письмах. Я даже боюсь, что твое мягкое настроение относительно меня ненатурально, что оно пройдет и я не увижу тебя таким добрым и милым, как в этих письмах. …
Пожалуйста, сними с себя портрет для моего медальона, только непременно хороший портрет… Будь милый, добрый и веселый. Мы будем очень счастливы, когда увидимся, не правда ли? Но доживу ли я до этого свидания? — Никогда у меня не было такого нетерпения тебя видеть, как теперь.
… Мне мешает быть веселой и чем бы то ни было радоваться в твое отсутствие. Как же мы будем жить нашу жизнь в вечной разлуке?»
Вскоре Эрисман напишет Надежде:
«… Я, по крайней мере, страдаю невыразимо, тем более, что, глядя назад, я вижу весь ужас моего поведения. Да, ты называешь это именем правильным, это было пошлостью, и я за нее должен быть наказан… Но, милая, дорогая моя, ведь смертная казнь отменена повсюду, потому что она лишает преступника возможности исправиться. Ведь смерть — это исчезновение навеки, это полное уничтожение… А твое письмо носит смерть, оно отнимает у меня все последние надежды…
О, я не стану теперь себя оправдывать, это было бы трудно и даже невозможно, но я знаю очень хорошо, что всего этого не было бы, если бы ты не отвернулась от меня так рано, так давно, а приласкала бы меня. Ведь трудно жить человеку без того, чтобы кто-нибудь его ласкал. Всякий человек ищет кого-нибудь, кто относился бы к нему нежно и добро, кто бы его утешал в тяжелые минуты жизни и кто бы относился к нему хорошо, несмотря на пороки.
Ты не могла этого, ты требовала безусловного, и когда что-нибудь не доставало, тогда ты отворачивалась. Последствием этого было то, что я искал других женщин, не любя их, а просто потому, что мне нужно было нежности преданного мне и любящего меня существа. В этом-то и состоит мое несчастие; я был бы менее несчастлив, если бы действительно мог любить кого-нибудь, если бы я мог отдаться кому-нибудь всей душою. Но нет, у меня нет свободы в этом отношении; душа осталась там, где она приютилась двенадцать лет тому назад; она прикована к твоей душе, что бы ни случилось со мною.
О, не говори, что у меня к тебе «добрые чувства»; еще меньше говори о «наплыве жалости». Моя душа всегда была там, где ты, и теперь она с тобою; здесь — только мое дело — вероятно, и его скоро не будет — а сердце мое, чувство мое — все там; я мысленно преследую тебя на каждом шагу, я мечтаю только о свиданьи с тобою, я больше на свете ничего не хочу… хочу только, чтобы ты меня простила и меня любила…»
Но Надежда уже увлеклась коллегой — врачом-гистологом Александром Ефимовичем Голубевым и оставила мужа.
Послания Александра Голубева к Надежде пылали страстью: «Милый друг мой! Вы меня любите: я это вижу, я чувствую это. Сбросьте фальшивую ледяную корку, дайте мне почувствовать всю прелесть, всю теплоту Вашей любви! Или, если я ошибаюсь, оборвите сразу все эти бесчисленные нити, которыми связано с Вами мое сердце…»
Официально Надежда и Федор развелись в 1883 году. Эрисман женился на Софье Яковлевне Гассе, которая была его коллегой. В том же году у них родился сын Федор, через пять лет появился Сергей, а еще через два года — дочь Вера. Брак с Софьей оказался для Эрисмана очень счастливым и гармоничным.
Надежда вышла замуж за Александра Голубева. С 1892 года пара поселилась близ Алушты, на южном берегу Крыма в имении Кастель, ныне Лазурное. Александр Ефимович увлекся виноделием, выписав из Франции саженцы винограда.
Вскоре был получен хороший урожай и довольно приличный доход за вино под названием «Кастель-Приморский». Супруги жили безбедно, открыли винную лавку в Санкт-Петербурге и щедро жертвовали деньги на благотворительность. В Крыму Надежда Прокофьевна продолжила работать бесплатно, принимая крестьян из окрестных деревень и на свои средства покупая для них лекарства.
В Алуште Суслова и ее муж пожертвовали крупную сумму на строительство алуштинской гимназии, устроили сельскую школу, выплачивали пенсии пострадавшим в Русско-японской войне, открыли санаторий.
Жизнь Надежды Сусловой и Александра Голубева резко изменилась в 1918 году. Во время Гражданской войны в Крым сначала отступает Белая армия, а затем на его территории начинаются бои между белыми и красными, приходит голод и разруха.
Супруги потеряли все свое состояние, а их дом разграбили. Надежда умерла 20 апреля 1918 года от паралича сердца на 75-м году жизни. Ее похоронили недалеко от крымской горы Кастель. По словам писателя Ивана Шмелева, Сусловой «не в чем в гроб лечь было»: «босую клали» в землю.
Профессор Голубев пережил жену на восемь лет. Под конец жизни он был тяжело болен. Ослепший от глаукомы и одинокий, совершенно без денег, он жил в одной из комнат своего бывшего дома.
Пока Александр Ефимович хоть как-то видел, старался каждое воскресенье приходить на могилу любимой Надежды Прокофьевны, с которой прожил более тридцати лет. Похоронили Голубева рядом с супругой, на маленьком кладбище над обрывом.
В сентябре 2012 года в Алуште на территории Центральной городской больницы установлен памятник Надежде Сусловой, первой в Российской империи женщине-врачу.
