В зале суда Олд-Бейли в 1663 году собралась вся любопытствующая лондонская публика – придворные, зеваки, даже секретарь Адмиралтейства Сэмюэл Пипс, тайком пробравшийся поглазеть на подсудимую, – потому что судили не обычную мошенницу, а женщину, которая несколько месяцев назад выдавала себя за немецкую принцессу, вышла замуж за доверчивого лондонского хирурга и была разоблачена собственным мужем, требовавшим теперь для неё петли.
Дело в том, что его благоверная к моменту из свадьбы уже была давно и прочно замужем, а двоемужество в те годы каралось смертной казнью.
Однако, вместо того чтобы каяться и просить о снисхождении, подсудимая превратила суд в захватывающий спектакль. И зрители остались в восторге.
Дочь музыканта
Настоящее имя обвиняемой было Мэри Модерс, и никакого отношения к немецкой знати она не имела – выросла в Кентербери, в семье бедного музыканта, и на титулы, а также на приданое ей рассчитывать не приходилось. Но амбиции у Мэри с ранних лет были совсем не по чину: ещё девчонкой она усвоила простую истину, которая позже станет её ремеслом: происхождение необязательно наследовать, его вполне можно самой себе придумать.
К моменту, когда она объявилась в Лондоне, за плечами у Мэри уже имелось 2 (2, Карл!!) брака, причем оба она заключила обманом и обоих мужей бросила стремительно и без объяснений, едва эти самые мужья переставали быть ей полезны. Так что в матримониальном плане она уже была знатной рецидивисткой.
Принцесса ван Вольвей из Кёльна
В Лондон Мэри въехала с размахом: в шелках и драгоценностях, представляясь принцессой ван Вольвей, дочерью некоего Генриха ван Вольвея, кёльнского лорда, якобы бежавшей от навязчивого и опасного поклонника. Для убедительности у неё имелись сообщники, исправно поставлявшие поддельные письма с описанием несметных континентальных владений, – по сути, это была целая переписка сама с собой, разыгранная в лицах.
На эту удочку и попался Джон Карлтон – молодой лондонский хирург, брат зятя трактирщика, в чьей таверне остановилась мнимая принцесса. Ухаживания шли стремительно, свадьбу сыграли быстро, и поначалу всё выглядело как удачнейшая партия века: Джон получал жену королевских кровей, Мэри – респектабельное имя и лондонский дом.
Внезапный пдонос
Медовый месяц пары не продлился и пары недель. В дом пришло анонимное письмо – автор описывал невесту очень точно и совпадением это не являлось: статная осанка, приметная фигура, свободное владение несколькими языками и многое другое.
А главное, всё эти приметы уже были хорошо знакомы кентерберийским кредиторам, которых «принцесса» оставила без гроша под другими, не менее громкими именами. Легенда посыпалась в одночасье, и Мэри арестовали по обвинению в двоемужестве, а то и в троемужестве (отдельно такой статьи не было, так как никто даже помыслить о таком не мог).
Суд как бенефис
Именно этот суд и открывает нашу историю. Мэри не отпиралась робко, а атаковала: это Джон, заявила она, сам выдавал себя за состоятельного лорда и женился на ней ради несуществующего приданого, а когда обман раскрылся с обеих сторон, попытался вывернуться, обвинив во всём её одну. Прежние мужья Мэри на процесс так и не явились – один, по слухам, не смог наскрести денег на дорогу из Дувра, а второй просто не желал всенародной славы главного рогоносца страны – и обвинение осталось без свидетелей.
Мэри оправдали.
Лондон, судя по всему, пришел в восторг от такого поворота. Публика носила Мэри на руках в буквальном смысле, а вскоре её история перекочевала на сцену: пьеса так и называлась – «Немецкая принцесса», и главную роль в ней исполняла сама Мэри.
Сэмюэл Пипс, английский чиновник, известный прежде всего своим личным дневником и записями про все возможные скандалы своего времени, сходил на этот спектакль и оставил после себя забавную фразу: он написал, что никогда ещё столь искренняя и забавная история не была сыграна настолько плохо.
Когда роль стала образом жизни
Остановиться на актёрстве Мэри не смогла – а может, и не хотела. Следующие несколько лет она повторяла один и тот же трюк с вариациями: находила обеспеченного мужчину, очаровывала его немецким акцентом и благородными манерами, а затем исчезала вместе с деньгами, ключами от дома и фамильным серебром. Схема работала исправно, пока в 1671 году её не поймали на краже серебряного кувшина и не приговорили к ссылке на Ямайку.
Но и здесь Мэри осталась верна себе: она сбежала, каким-то образом уговорила капитана взять её на корабль – и вернулась в Лондон, будто ничего не произошло.
Впрочем, на свободе она задержалась ненадолго. Возвращение из ссылки без разрешения само по себе каралось смертью, а к декабрю 1672 года на счету у Мэри снова числились кражи. На этот раз оправдательного приговора не случилось. 22 января 1673 года Мэри Модерс повесили на Тайберне.
На её могильном камне кто-то позже вырезал эпитафию с горькой издёвкой: немецкая принцесса, писал неизвестный автор, лежит здесь против собственной воли – и, странное дело, лежит смирно. После жизни, прошедшей в непрерывном движении и непрерывной игре, эта ирония вышла как нельзя более уместной.
