Лондон, 1965 год. За столом сидят две пожилые женщины – Анна Ахматова и её давняя подруга Саломея Гальперн. Закусывая изысканными деликатесами, они ведут неспешную беседу и вдруг Ахматова, пробуя очередное блюдо, восклицает с нескрываемым удивлением:
– Саломея, как же ты стала так прекрасно готовить! Ведь когда-то ты даже чай заварить не умела.
Хозяйка дома усмехается:
– Пришлось научиться кулинарии. Просто теперь, когда я стара как поповская собака, мне больше нечем привлечь мужчин.
А ведь когда-то лучшие поэты России слагали стихи о красоте Саломеи Андрониковой, художники мечтали написать её портрет, а сама она была живым символом Серебряного века – эпохи, где красота ценилась наравне с поэзией.
Капитал в виде прекрасного лица
Саломея родилась в 1888 году в Тифлисе, в семье, где отец происходил из знаменитого княжеского рода и занимал пост городского головы Батуми, а мать была дочерью дворян Плещеевых. С детства девушку тянуло в Петербург, туда, где билось сердце культурной жизни империи. Она мечтала о собственном литературном салоне, воображая себя новой княгиней Голицыной, в чьём доме собирался бы весь цвет общества.
Но когда Саломея наконец попала в столицу под предлогом продолжения образования, реальность оказалась гораздо прозаичнее. Выяснилось внезапно, что для блестящей жизни требовались немалые финансы, а единственным капиталом молодой грузинки была её необыкновенная женская привлекательность. Впрочем, капитал этот оказался весьма значительным.
Весь Петербург заметил появление новой красавицы. И Саломея, следуя скорее импульсу юной души, чем какому-то прагматичному расчёту, выходит замуж за богатого торговца Павла Андреева, с которым едва успела познакомиться. У него огромное имение с искусственными островами в устье реки, он занимается благотворительностью, содержит школу для деревенских детей – казалось бы, идеальная партия.
Но уже через неделю после свадьбы выяснилось, что супруг – редкостный волокита. Он принялся очаровывать двоюродную сестру Саломеи, затем бросил её ради следующей родственницы собственной жены. Горячая грузинская кровь в молодой женщине тут же вскипела. Она начинает бракоразводный процесс – дело непростое, связанное с разделом имущества. Но и здесь на помощь пришёл очередной поклонник, известный адвокат, да ещё и однофамилец – Андронников.
Саломея развелась и никогда больше не виделась с первым мужем. Даже родившуюся от него дочь Ирину он никогда не видел. Зато теперь молодая женщина оказалась свободной и материально обеспеченной. К тридцати годам она ещё более расцвела, и её красота уже не просто привлекала взгляды – она поражала воображение.
Соломинка-муза
С 1913 по 1917 год Саломея Андронникова стала самой яркой музой Серебряного века. Влюблённый в неё Осип Мандельштам посвящал ей строки, где смешивались имена мифических героинь:
«Я научился вам, блаженные слова: Ленор, Соломинка, Лигейя, Серафита.»
Писательница Тэффи вспоминала, как она пригласила в гости Анну Ахматову и Соломею, «таких высоких и тоненьких», усадила их на диван и вручила каждой по цветку:
«Поэтесса Ахматова и просто Соломея. Ни поэт, ни художник, ни танцовщица, а просто красавица – главное украшение петербургских вечеров».
Ее необычайную красоту признавали и мужчины, и женщины. Ахматова, сама являвшаяся эталоном красоты той эпохи, написала о Соломее:
«Как спорили тогда – ты ангел или птица?
Соломинкой тебя назвал поэт.
Равно на всех сквозь чёрные ресницы
дарьяльских глаз струился нежный свет».
Александр Блок однажды увидел Соломею на вечере, и в тот же вечер родились строки его «Незнакомки»:
«И каждый вечер, в час назначенный,
(Иль это только снится мне?),
Девичий стан, шелками схваченный,
В туманном движется окне».
Она была воплощением эпохи – утончённой, загадочной, недоступной. Красота Саломеи существовала как самостоятельное произведение искусства, не нуждающееся в дополнительных талантах.
Побег «за шляпкой», длиною в жизнь
Когда грянул 1917 год и привычный мир рухнул, Саломея с дочкой растерялись. Некогда отвергнутый поклонник, поэт Сергей Рафалович, вывез их из голодного революционного Петрограда в Тифлис. Там Саломея переходит под крыло следующего обожателя – Зиновия Пешкова, известного меньшевика и авантюриста, старшего брата Якова Свердлова и приёмного сына писателя Горького.
Однажды Пешков самым несерьёзным тоном бросил фразу:
«Смотаемся, может, в Париж, за шляпкой».
Саломея ответила:
«Ах, это так неожиданно» – и поехала.
Без вещей, без документов, прихватив только дочку. За шляпкой так за шляпкой.
Она и представить не могла, что никогда больше не увидит ни Грузии, ни России. «Время было непонятное, какое-то бешеное, – вспоминала она впоследствии. – Я была раздёрганная, ничего не могла объяснить вокруг, как всякая обыкновенная аристократка, не хотела ни о чём глубоко задумываться и покатила».
В Париже за ней начал ухаживать адвокат Гальперн, влюблённый в Саломею на протяжении многих лет. Она выходит за него замуж во второй раз, но это был странный союз – супруги жили в разных странах двадцать пять лет, лишь изредка навещая друг друга. Гальперн уехал в Америку, а Саломея осталась в Париже, где в те годы сосредоточился самый цвет русской эмиграции.
Превращение музы
Парижская жизнь круто меняет характер Саломеи. Она устраивается работать в шикарный модный журнал и впервые в жизни начинает зарабатывать самостоятельно. Получая тысячу франков в месяц, она вдруг обнаруживает в себе способность не только принимать помощь, но и оказывать её.
Саломея берёт под опеку поэтессу Марину Цветаеву – самую беспомощную из известных ей людей. Цветаева оказалась в чудовищной нищете. Русская эмиграция по непонятным причинам отторгала её, а знаменитая Зинаида Гиппиус приложила немало усилий, чтобы отстранить Цветаеву от работы в русскоязычных изданиях.
«Эмигрантская моя жизнь освещена Цветаевой, встречами с нею, – писала Саломея. – Я сразу полюбила её. Надо сказать, её мало кто любил. Она как-то раздражала людей, даже доброжелательных».
Саломея начинает ежемесячно отдавать Цветаевой двести франков из своей зарплаты, собирает деньги у знакомых, передаёт собственные вещи – пальто, платья, башмаки, даже мебель: диван, стол…
Цветаева пишет ей письма с конкретными просьбами, порой весьма подробными:
«Дорогая Саломея, 9-го октября (26-го сентября по-старому) мой день рожденья — 36 лет. Подарите мне по этому почтенному, чтобы не написать: печальному, случаю две пары шерстяных чулок, обыкновенных, прочных, для ходьбы, хорошо бы до 9-го, ибо замерзаю. На 38-39 номер ноги. Это первая просьба. Вторая же: если есть какая-нибудь обувь, ради Бога, отложите для Али. Горы съели всё, то есть и сандалии, и башмаки, а наши дела таковы, что купить невозможно».
Так продолжалось восемь лет.
Иждивение и свинство
Цветаева привыкла к помощи Саломеи настолько, что начала называть эти деньги «своим иждивением». Она брала их на три месяца вперёд, планировала бюджет семьи, рассчитывая на регулярные поступления. В письмах с курортов, куда она ездила отдыхать «на океан» благодаря всё той же Саломее, поэтесса настаивала:
«Пришлите мне моё иждивение, мы сильно поистратились, здесь всё так дорого!»
Но в тридцатые годы грянул экономический кризис. Возможность помогать у Андрониковой исчезла – люди сами едва выживали, не до благотворительности. И вот тогда Марина Ивановна Цветаева, получавшая помощь на протяжении восьми лет, написала в письме подруге фразу, от которой мороз пробирает по коже:
«Кстати, та, которая сама всю эту «мне-помощь» затеяла, сейчас от неё решительно отказывается, полагаясь на моё «устройство». Бог с ней, но свинство большое, тем более что не откровенное, а лицемерное».
Свинством великая поэтесса назвала то, что женщина, отдававшая ей треть своей зарплаты, собиравшая деньги, делившаяся одеждой и мебелью, просто перестала это делать в условиях кризиса. Благодарности не последовало. Зато обвинение в лицемерии — пожалуйста.
Сохранилось сто двадцать пять писем Цветаевой к Саломее. В них много благодарностей, превознесений в самых возвышенных выражениях:
«Милая Саломея, хотите разгадку полутрагедии вашей и моей? Вас всегда будут любить слабые, по естественному закону тяготения сильных к слабым и слабых к сильным».
Но когда помощь прекратилась, слова о «свинстве» перечеркнули всё.
Расплата за доброту
Середина тридцатых оказалась для Саломеи временем страшных потерь. Чувствуя себя одинокой в Париже и беспокоясь за судьбу любимого брата Ессе, оставшегося в России, она пишет ему письмо через дипломатические круги. Ей кажется, что так послание не прочтут шпионы. Она предлагает брату приехать к ней.
Это было роковое письмо. До брата оно не дошло, зато попало в руки чекистов. Кто-то предал семью Саломеи. Плата за невинное послание оказалась чудовищной – Ессе расстреляли в 1934 году.
Но это была не единственная потеря. Её дорогая подруга Цветаева, разочаровавшись во всём, в истерическом порыве возвращается на родину. Советская Россия окончательно калечит судьбу поэтессы – та заканчивает жизнь самоубийством в 1941 году.
Жизнь Саломеи из блестящего шоу превращается в кошмар. Идёт Вторая мировая война. Дочь Ирина со своим мужем, участником Сопротивления, попадают в нацистский плени только чудом они остаются живы.
Другая женщина
К середине своей долгой жизни Саломея пришла совсем другим человеком. Она постоянно думает о России и Грузии, винит себя в том, что необдуманно бросила родину. Серьёзно изучает историю Грузии, издаёт во Франции книги о выдающихся грузинских деятелях искусства. Популяризирует кухню своей родины, выпуская рецепты грузинских блюд на французском языке.
В пожилом возрасте она категорически отказывается признавать посвящённые ей в молодости стихи. Считает воспевание своей красоты ошибкой:
«Поэты и художники сами придумали мой прекрасный образ. И сами себя обманули».
Она была убеждена, что называть её первой красавицей Серебряного века – преувеличение.
Понимая, что жизнь заканчивается, Саломея пышно отпраздновала своё девяностолетие в Париже. Она прожила девяносто три года. О её смерти написали мировые газеты.
Без сомнения, всю первую половину двадцатого века можно проследить через судьбу этой удивительной женщины. Она была живым воплощением эпохи – сначала как ее муза, затем как свидетель её гибели и, наконец, как хранительница памяти о ней.
А Марина Цветаева так никогда и не поблагодарила её по-настоящему за восемь лет спасения. Зато нашла слово «свинство» для женщины, которая делилась последним в те времена, когда мало кто был способен на подобную щедрость.
Иногда красота спасает мир. Иногда она спасает конкретных людей. Но спасённые не всегда помнят об этом.
