— Пожалуйста, начинай. Станцуй „Сильфид“», шепнула жена.
— Как ты смеешь мне мешать! Я не машина.
— Сейчас я станцую вам войну. Войну, которую вы не предотвратили.
Так, по воспоминаниям Ромолы Нижинской, начался последний танец её мужа на публике: 19 января 1919 года, бальный зал отеля «Сувретта-хаус» в Сен-Морице. Принято считать, что Вацлава Нижинского свёл с ума Сергей Дягилев, но рассудок у него отняла болезнь, которую через полтора месяца назовут шизофренией, а Дягилев сделал другое: вылепил из мальчика с Театральной улицы первого танцовщика Европы и потом выбросил его одной телеграммой.
В зале около двухсот человек, курортная публика в мехах, вечер благотворительный. Нижинский вышел, взял стул, поставил его лицом к залу и сел. Он смотрел на людей и молчал. Ромола потом писала, что это длилось около получаса. Кто-то кашлял, кто-то шептал соседу, что так, наверное, и задумано.
Потом он поднялся, раскатал по паркету два куска бархата, чёрный и белый, и сложил из них большой крест. Встал у его вершины, раскинув руки. Дальше был танец, о котором свидетели говорили по-разному: одни видели в нём ужас окопов, другие просто испугались. Закончив, он, по словам жены, сказал: «Лошадка устала».
Стул остался стоять у края паркета. Он ещё появится в этой истории, и не один раз.
В тот же день Нижинский начал писать дневник. О Дягилеве в нём больше, чем о ком-либо, кроме Бога и жены. Так что же сделал с ним Дягилев?
Нижинскому было восемнадцать, когда он окончил Императорское театральное училище и поступил в Мариинский театр. Первым его покровителем стал князь Павел Львов, знаток и поклонник балета. Он дарил подарки, возил по ресторанам, а зимой 1908 года познакомил его с Дягилевым. В дневнике Нижинский потом напишет, что Львов сам подтолкнул его к Дягилеву, считая, что тот будет полезен.
Дягилеву было тридцать шесть. Он затевал в Париже русские сезоны и искал не только труппу, но и лицо для неё. Нижинский стал этим лицом и стал его близким другом. Их связь знал весь Париж, в труппе её не скрывали, а Дягилев выстроил вокруг юноши целую жизнь: водил по музеям, показывал античные вазы, подбирал учителей, решал за него, что читать, что носить и с кем ужинать.
Через десять лет, уже больным, Нижинский напишет об этом жёстко. «Я ненавидел Дягилева с первых дней с ним знакомства, ибо знал силу Дягилева». И ещё короче: «Я не любил Дягилева, а жил с ним». Верить этим строкам целиком нельзя: их писал человек, которому оставалось несколько недель до клиники. Но и отмахнуться нельзя. Зависимость была настоящей.
В 1911 году его уволили из Мариинского театра за костюм к «Жизели», сшитый по эскизу Бенуа: в царской ложе сочли, что трико слишком откровенно. После этого у Нижинского не осталось ничего, кроме Дягилева.
Весной того же года в Монте-Карло он впервые вылетел в окно. Балет «Призрак розы» на музыку Вебера шёл десять минут: девушка после бала засыпает в кресле, к ней приходит дух розы, кружит её и уходит прыжком через подоконник. Девушку танцевала Тамара Карсавина. Костюм Бакста был обшит лепестками из шёлка, и рассказывали, что слуга Дягилева Василий потом продавал опавшие лепестки поклонницам.
Через два месяца в парижском театре Шатле Нижинский станцевал Петрушку, тряпичную куклу с живой душой, влюблённую в Балерину. Балериной снова была Карсавина.
В 1912 году Дягилев сделал его хореографом. «Послеполуденный отдых фавна» на музыку Дебюсси длился меньше десяти минут, а скандал вокруг него несколько недель. Издатель «Фигаро» Гастон Кальмет назвал финальную сцену с шарфом нимфы непристойной, за Нижинского вступился Роден.
29 мая 1913 года в Театре Елисейских полей шла «Весна священная». Зал свистел и смеялся с первых тактов, оркестра почти не было слышно. Стравинский вспоминал, что Нижинский стоял за кулисами на стуле и выкрикивал танцовщикам счёт, а сам композитор держал его за фалды, чтобы тот не выскочил на сцену.
Это был второй стул. Тогда Нижинский был на вершине.
Через три месяца труппа поплыла в Южную Америку. Дягилев остался в Европе: он не любил океан, и рассказывали, что гадалка когда-то предсказала ему смерть на воде. На корабле плыла Ромола Пульски, двадцатидвухлетняя дочь венгерской драматической актрисы. Она второй год ездила за труппой, брала уроки у Чеккетти и почти не разговаривала с Нижинским: общего языка у них не было.
Предложение он сделал через барона Дмитрия Гинцбурга, одного из покровителей труппы. 10 сентября 1913 года в Буэнос-Айресе они обвенчались.
Будапешт, конец 1913 года, дом тёщи. Нижинский ждёт известий из Парижа о новом сезоне. Приходит телеграмма на французском. Ромола читает её вслух, медленно, переводя каждое слово. Смысл в пересказах одинаков: «Русский балет» в его услугах больше не нуждается.
«Это ошибка», — говорит он.
Ромола ещё раз смотрит на бланк. Нижинский берёт телеграмму, складывает вдвое, потом ещё раз, и кладёт в карман пиджака. Обедают в тот вечер молча.
Ошибки не было. Режиссёр труппы Сергей Григорьев позже вспоминал, что повод для разрыва нашли формальный: Нижинский пропустил спектакль в Рио-де-Жанейро и тем нарушил договор. Настоящий повод знали все. Дягилев не прощал танцовщикам женитьбы, а этому танцовщику особенно.
Дальше всё пошло под гору. Весной 1914 года Нижинский собрал собственную труппу в лондонском театре «Палас». Через две недели антреприза развалилась, газеты писали о нервном срыве. В июне в Будапеште родилась дочь Кира, а в августе началась война. Русский подданный оказался во вражеской Венгрии, и почти два года семья жила под домашним арестом в доме тёщи.
Вытащил его оттуда Дягилев. Американский меценат Отто Кан хотел видеть в Нью-Йорке «Русский балет» с Нижинским, Дягилеву нужны были гастроли, и весной 1916 года через дипломатов танцовщика выпустили. 4 апреля он сошёл с парохода в Нью-Йорке. Осенью труппа поехала по Америке уже под его руководством, без Дягилева, и тур принёс огромные убытки.
В 1917 году он в последний раз танцевал с труппой Дягилева, снова в Буэнос-Айресе, 26 сентября. Потом Сен-Мориц, вилла «Гуардамунт», горы, снег, долгие прогулки и всё более странное поведение. В марте 1919 года в Цюрихе его осмотрел психиатр Эйген Блейлер, тот самый, что дал болезни имя шизофрения. Короткий разговор, диагноз, клиника.
Дневник Нижинский писал шесть недель, с января по начало марта. Это бурный, сбивчивый, местами страшный текст, и Дягилев в нём на каждой странице. Нижинский пишет о его крашеных волосах и вставных зубах с брезгливостью, обвиняет, спорит с ним. И тут же, через несколько строк: «Я не хочу зла Дягилеву». И ещё: «Дягилев сделал зло не вам, а мне».
Ромола издала дневник в 1936 году, вычеркнув почти половину и смягчив всё, что касалось Дягилева. Полный русский текст вышел только в 2000 году под названием «Чувство. Тетради».
Отсюда и растёт легенда. Обида в тетрадях настоящая, боль тоже, и легко сложить одно с другим: бросил, значит, погубил. Но шизофрения не начинается от разбитого сердца или потерянного контракта. Разрыв, война, арест, провальный тур и одиночество легли на болезнь тяжёлым грузом, но причиной её не были.
27 декабря 1928 года. Дягилев привёз в Парижскую оперу на «Петрушку» человека, которого уволил пятнадцать лет назад. Нижинскому тридцать восемь, он располнел, двигается осторожно и почти не говорит. Его усаживают в кресло в ложе Дягилева.
Гаснет свет. На сцене масленичный балаган, ярмарочный шум, фокусник в остроконечной шапке оживляет трёх кукол. Балерину танцует Карсавина, как семнадцать лет назад, в первый вечер. Петрушку танцует уже другой.
Дягилев сидит рядом. Он надеялся, что музыка Стравинского и знакомая роль сделают то, чего не смогли врачи. Петрушка бьётся о стены своей тёмной каморки, Балерина отталкивает его, Арап замахивается саблей. Нижинский смотрит. Руки на коленях. Лицо спокойное.
Занавес, аплодисменты. После спектакля его ведут на сцену, и фотограф снимает всех вместе: Карсавина в костюме Балерины, Дягилев, Бенуа, Григорьев, молодой премьер Серж Лифарь. Нижинский в тёмном костюме среди грима и блёсток. Он смотрит в объектив, но мимо всех. Очевидцы потом сойдутся в одном: он остался равнодушным.
Дягилев взял его под руку и повёл к выходу.
Через восемь месяцев, 19 августа 1929 года, Дягилев умер в Венеции, городе на воде. Нижинский пережил его на двадцать с лишним лет и умер в Лондоне 8 апреля 1950 года. Через три года его перевезли на кладбище Монмартр, и теперь над его плитой грустит бронзовый Петрушка.
Думаю, обвинять Дягилева в безумии Нижинского так же нечестно, как оправдывать его за телеграмму. Он создал этого танцовщика, как создавал балеты, и выбросил так же легко, когда тот перестал принадлежать ему одному. Но в декабре 1928 года именно он, а не кто-то другой, привёз больного человека в театр в надежде, что знакомая музыка его вернёт.
На сцене в Монте-Карло девушка засыпала в кресле, и к ней в окно влетал Нижинский. На стуле за кулисами «Весны» он кричал счёт и рвался вперёд. На стуле в Сен-Морице полчаса молча смотрел на публику, которая ждала его танца. В кресле Парижской оперы он сидел неподвижно, а танцевали для него.
