— Ты просто ждать не умеешь!- крикнула Майя матери, когда та выходила замуж за другого.
Она долго не принимала отчима, и только спустя годы сказала ему спасибо. А потом, уже взрослой, выбрала сцену вместо семьи…
Майя Булгакова родилась в мае 1932 года в Кременчуге в многодетной семье. Отец, Григорий Игнатьевич, служил в НКВД и в начале войны одним из первых отправился на фронт. Вскоре мать, Мария Яковлевна, получила страшное известие: муж пропал без вести.
Но война отобрала у девочки не только отца. Вслед за ним ушел добровольцем старший брат Борис. Оба погибли почти одновременно в августе сорок первого, но семья еще долго не знала этого и продолжала ждать.
Кременчуг в сорок первом превратился в ловушку. Фашисты подступали к городу, а голодные дети просили есть. Семья Булгаковых, бросив почти все, двинулась на восток. Кое как добрались до Краматорска, где жила мамина сестра.
Но и этот город оказался ненадежным укрытием. Немцы наступали, завод готовили к эвакуации, и тетка, недолго думая, записала всех Булгаковых в сопровождающие.
— Собирай детей, едем в Сибирь. Только там выживем,- сказала она сестре.
Так они оказались в Иркутске, в городе, где зима длилась по полгода, а солнце появлялось редко. Зато никто не стрелял и можно было хотя бы не бояться за жизнь детей.
Здесь Майя пошла во второй класс. Мать и тетя работали на заводе имени Куйбышева, красили стаканы для бомб. Девятилетней девочке пришлось заменить взрослых по хозяйству: она варила, стирала, кормила младших. А тут еще обнаружилось, что у нее замечательный голос. Часто она вместе с друзьями устраивала импровизированные концерты для раненых в военных госпиталях.
— После выступления я ходила по палатам, искала отца, — вспоминала она позже, не зная тогда, что тот уже не вернется.
В Краматорске, куда Булгаковы вернулись после Победы, жизнь не стала легче. Мария Яковлевна устроилась в столовую при заводе. Работа адская, смены по двенадцать часов, а платили копейки. Единственный плюс: здесь можно было перехватить тарелку супа, пока никто не видит. Но дома ее ждали три пары голодных глаз.
Вместе они ютились в крошечном домишке на окраине. Две комнатки, покосившаяся печь да окна, заклеенные газетами. Как-то раз соседка, жалостливая баба Клава, привела к ним незнакомца. Мужик был поджарый, с усталыми, но живыми глазами, в хорошем драповом пальто. Не чета местным пропойцам.
— Вот, Мария, — сказала соседка, подталкивая гостя в спину. — Жилец тебе. Инженер. Не пьет, не буянит, деньги платит. Пущай у вас поживет, а то его обворовали уже два раза.
Постояльца звали Анатолий Турутин. Приехал он из Горького по распределению восстанавливать заводское оборудование, которое разбомбили при отступлении немцы. Комнату дали в бараке, но там к нему в первую же ночь залезли воры и вытащили командировочные. Вот и искал теперь тихий угол, где можно переночевать и оставить вещи.
Мария Яковлевна поначалу отнекивалась:
— Куда я вас положу? У нас самих теснота, дети спят на полу.
Но Анатолий, недолго думая, сгреб в охапку старые газеты, расстелил на полу в углу, бросил сверху шинель и сказал:
— Вот вам и койка. Не впервой.
Мария вздохнула и сдалась.
Дети к новому жильцу отнеслись настороженно. Младшие побаивались чужого дядьку. А Майя, которой уже пошел тринадцатый год, смотрела волчонком и не подходила близко. А уж когда узнала, что он будет ее новым папой, то и на мать затаила обиду:
— Ты за кого хочешь, за того и замуж выходи. А я своего отца не предам. Он вернется.
— Майя, — пыталась образумить Мария Яковлевна дочь. — Папа не вернется. Нам сказали, пропал без вести. Это навсегда.
— Ты не знаешь! — выкрикнула дочь. — Ты просто ждать не умеешь!
Они так и не стали друзьями. Отчим пробовал заговаривать первым, спрашивал про школу, про оценки, но Майя молчала или уходила в другую комнату.
— Майя, ну сколько можно? — вздыхала мать. — Он же тебе добра желает.
— Я его не просила, — огрызалась та. — Мне от него ничего не надо.
И только через несколько лет, когда она уже училась в Москве и получала от него перевод за переводом — на книги, на зимнее пальто, на поездку домой на каникулы, она впервые в жизни сказала ему спасибо.
К слову, чем больше проходило времени, тем загадочнее становилась история исчезновения родного отца Майи. Мария Яковлевна получила казенные бумаги с формулировкой «пропал без вести». Но никаких подробностей, ни места, ни обстоятельств. Соседи судачили кто во что горазд. Одни говорили, что Григорий погиб при бомбежке. Другие, что он попал в плен и не выжил. Третьи и вовсе шептались о чем-то таком, о чем при детях говорить не стоило.
Однажды, это было уже в семидесятых, на каком-то кремлевском приеме в честь Дня кино к Булгаковой подошел грузный седовласый мужчина, грудь которого была густо усеяна наградами.
— Майя Григорьевна, — сказал генерал негромко, беря ее под локоть и отводя в сторонку. — Можно вас на минуту?
Они отошли к колонне. Мужчина помолчал, будто собираясь с духом, и произнес:
— Я знал вашего отца. Григорий Игнатьевич Булгаков не погиб. И не пропал без вести в том смысле, в каком вы думаете.
— Что? — Майя почувствовала, как земля уходит из-под ног. — А что с ним? Где он? Почему…
— Он был агентом советской разведки, — перебил генерал, и голос у него стал совсем тихим. — После выполнения одного очень важного задания он не смог вернуться. Вынужден был остаться за границей. Работать дальше. Под другой фамилией, с другими документами. Даже мы не все знали.
Майя смотрела на него, не мигая. В голове шумело.
— Мы получали деньги, — вдруг вырвалось у нее. — После войны всем детям Булгаковым приходили какие-то переводы. До самого совершеннолетия. Мы думали пенсия. Или помощь от государства за погибшего отца.
— Вот именно, — кивнул генерал. — Помощь от государства.
Он не сказал больше ни слова.
Майя так и не узнала, правда это была или легенда, придуманная кем-то в высоких кабинетах, чтобы успокоить повзрослевших детей. Она пыталась искать, поднимала архивы, расспрашивала старых знакомых отца, но все было тщетно.
К выпускному классу Булгакова уже не сомневалась: ее путь — только сцена. Золотая медаль и республиканская путевка открыли ей двери во ВГИК. В одной группе с ней учились девушки, чья красота уже тогда считалась эталонной: Изольда Извицкая, Руфина Нифонтова и Татьяна Конюхова. На их фоне Майя чувствовала себя гадким утенком.
Но прошло всего полгода, и однокурсники начали оглядываться на девушку. Узкое лицо с высокими скулами, зеленые глаза, которые меняли оттенок в зависимости от настроения, и… просто магическая притягательность. Точнее сексуальность, о которой тогда не говорили, но которую подразумевали и чувствовали.
Майя не кокетничала, не строила глазки, не пыталась понравиться специально. Она просто была собой. И этого оказалось достаточно, чтобы парни теряли голову. Ухажеров хватало, но Булгакова не велась. Она слишком хорошо помнила слова матери:
— Не бери первое, что плывет в руки. Прибьет к берегу и окажется, что это не твое.
Поэтому, когда на танцах к ней подошел высокий темноволосый парень с глазами цвета северного неба и вместо комплимента ляпнул:
— А ты, оказывается, просто не фотогеничная. В жизни ты интереснее.
Не обиделась, а заинтересовалась. Этим парнем оказался будущий оператор Анатолий Ниточкин.
Летом Майя привезла жениха в Краматорск. Мария Яковлевна встретила гостя настороженно, но уже к концу ужина сменила гнев на милость:
— Сразу видно, что человек серьезный. А вот за его родню, дочка, присмотрись. Корни у дерева не менее важны, чем крона.
Свадьбу сыграли на втором курсе. Без белого платья, без «Волги» и без застолья. Просто расписались, купили торт в кондитерской и выпили по фужеру игристого.
Родители Ниточкина разошлись, когда он был еще подростком. Отец работал простым токарем на заводе. А вот мать, Зинаида Васильевна, занимала пост главреда журнала «Советская женщина» и была замужем за известным военкором. На семейном совете было решено выделить молодым комнату в их большой квартире. Но сам Анатолий всегда был ближе к отцу, поэтому привел жену к нему в коммуналку.
Через год после окончания ВГИКа Майя родила дочь Зинаиду. Но чем громче плакала малышка, тем острее молодая мать понимала, что задыхается. Четырнадцать метров на четверых, вечные очереди за молочной смесью, бессонные ночи и репетиции, на которые она приходила с красными глазами.
К тому же Майя отчаянно хотела сниматься. Но предложений было катастрофически мало, и она пошла в обход — начала петь. Сначала в оркестре Утесова, потом у Лундстрема. В вынужденном амплуа эстрадной певицы она оказалась настолько хороша, что на Всемирном фестивале молодежи и студентов в Москве получила серебряную медаль (золото тогда досталось Эдите Пьехе).
Более того, Булгакова первая в Советском Союзе начала исполнять репертуар Эдит Пиаф. Ее голос, низкий, с хрипотцой, словно специально созданный для французского шансона, сводил с ума публику. Ей прочили блестящую эстрадную карьеру, сулили гастроли и пластинки, но ее ничего, кроме кино, не интересовало.
— Мама, я не справляюсь, — сказала она однажды в телефонную трубку.
Мария Яковлевна, которая всю жизнь мечтала, чтобы ее дети выбились в люди, ответила не задумываясь:
— Вези Зинку сюда. Я выращу. А ты работай.
Майя долго мучилась, перебирала в голове сотню «но», как мать, оставляющая четырехмесячного ребенка, будет выглядеть в глазах соседей, коллег? Что скажет строгая свекровь? Но в какой-то момент страх перед чужим мнением перестал иметь значение. Она понимала, что если сейчас посвятит себя уходу за дочкой, то навсегда останется жить за шкафом в этой клетушке.
Ниточкин, узнав о решении жены, пришел в шок. Он не мог ни понять, ни принять ее поступок. Больше их ничего не связывало.
