Последний разговор Анны Ахматовой с сыном, Львом Гумилёвым, закончился словами «убирайся вон», и поводом для них, по рассказу со стороны сына, стали деньги: двадцать пять тысяч рублей гонорара за переводы. Это случилось 30 сентября 1961 года, накануне его сорок девятого дня рождения и незадолго до защиты докторской диссертации, и после этого вечера мать и сын больше не разговаривали никогда.
Сумма удивляет больше, чем сама ссора. Мать и сын, пережившие вместе расстрел отца, аресты, лагерь, войну и ещё один лагерь, разошлись из-за гонорара. Так выглядит внешняя сторона дела, и почти все, кто пересказывает эту историю, на ней и останавливаются. Между тем в той же истории есть фраза, которая объясняет больше любых денег. Про «Реквием», поэму матери о тюремной очереди, Лев Николаевич говорил, что реквием служат по покойнику, а он живой.
Очередь у Крестов
Сын Ахматовой и Николая Гумилёва родился в 1912 году и вырос у бабушки в Бежецке, далеко от матери. Отца расстреляли в 1921-м, когда мальчику было девять. Фамилия стала для него приговором раньше, чем он успел что-либо совершить.
Первый раз его арестовали в 1933 году и вскоре отпустили. Второй раз в 1935-м, вместе с отчимом, Николаем Пуниным. Тогда Ахматова поехала в Москву и написала Сталину, письмо поддержал Пастернак, и через несколько дней обоих освободили. Третий арест пришёлся на март 1938 года, и на этот раз всё кончилось сроком и лагерем.
Семнадцать месяцев, пока шло следствие, Ахматова стояла в тюремных очередях.
Ленинград, зима, Арсенальная набережная. Длинная кирпичная стена тюрьмы «Кресты», вдоль неё очередь из женщин. Стоят с раннего утра, в платках, в старых пальто, с узелками передач. Никто не называет фамилий вслух. Говорят шёпотом, а чаще молчат, притопывая ногами на морозе. Окошко откроется в назначенный час, и за ним скажут одно слово: «принято» или «выбыл».
Ахматова стоит в этой очереди, как все, в поношенном пальто, худая, с прямой спиной. Её давно не печатают, и узнать её в лицо почти некому. Но однажды её узнают.
Женщина, стоящая за ней, с голубыми от холода губами, выходит из общего оцепенения и тихо, на ухо, спрашивает:
«А это вы можете описать?»
«Могу», отвечает Ахматова.
Так она сама рассказала об этом в прозаическом вступлении к «Реквиему». И тогда, пишет она, что-то вроде улыбки скользнуло по тому, что некогда было лицом этой женщины.
Писала она «Реквием» с 1935 по 1940 год и долго не доверяла бумаге. Строфы запоминали наизусть несколько друзей, а листки с черновиками Ахматова сжигала в пепельнице.
Запомните эту стену. Сын Ахматовой вернётся к ней в самом конце истории, совсем по-другому.
Лев получил пять лет и попал в Норильлаг. После лагеря он ушёл добровольцем на фронт и дошёл до Берлина. В 1949 году его арестовали снова и дали десять лет.
Ахматова, чтобы вызволить сына, сделала то, чего не делала никогда: в 1950 году в «Огоньке» появились её стихи, прославлявшие Сталина. Поэт, за всю жизнь не написавший ни строки по заказу, написал заказное ради сына. Сына это не освободило.
Ордынка, май 1956 года
Освободили его только весной 1956 года, после XX съезда и пересмотра дела. Ему было сорок три года, за плечами больше десяти лет лагерей.
В Москве Ахматова тогда подолгу жила у друзей, в семье Ардовых на Большой Ордынке. Туда и пришёл сын.
Маленькая квартира в старом доме, узкий коридор, комната, которую все называют «ахматовской», с тахтой и столом у окна. Весна, окна открыты, со двора пахнет тополями. Анна Андреевна сидит на тахте, грузная, седая, в тёмном платье. Входит Лев: худой, в лагерной выправке, в пиджаке с чужого плеча, с жёсткой складкой у рта.
Она поднимается ему навстречу. Он останавливается в дверях.
Как прошла эта первая встреча, свидетели потом пересказывали по-разному, но сходились в одном. Михаил Ардов вспоминал, что Лев был до такой степени ощетинившийся против матери, что невозможно было представить, как они будут жить под одной крышей.
Мать спрашивает о здоровье, о дороге. Сын отвечает коротко. Потом начинает говорить о другом: кто и как хлопотал за него все эти годы, кто писал прошения, а кто нет. Голос у него ровный, но за этой ровностью слышно то, что копилось семь лет. Ахматова слушает, опустив глаза, и крутит на пальце кольцо.
В коридоре хозяева дома переглядываются и стараются не шуметь посудой.
Причины у этой ощетиненности были, и сын называл их сам.
Он считал, что мать хлопотала за него мало и неохотно. Больше всего лагерных писем он написал не ей, а Эмме Герштейн, давней подруге, и в этих письмах эта мысль появляется снова и снова: другие матери добиваются, пишут, ездят, а его мать живёт своей жизнью. Каждое её усилие он знал, и каждое казалось ему недостаточным. Стихи в «Огоньке» в этот счёт почти не шли: он сидел, стихи вышли, срок остался прежним.
Второй обидой стала прописка: сыну казалось, что мать нарочно тянула с его пропиской в Ленинграде. Он не одобрял её окружение, а она его романы и слишком рассеянную, как ей казалось, жизнь. Ему было за сорок, ей под семьдесят, и оба разговаривали друг с другом так, как будто сыну пятнадцать.
И был «Реквием». В начале шестидесятых поэма пошла по рукам в самиздате, её переписывали от руки и на машинке по всей стране. В 1963 году она вышла в Мюнхене без ведома автора, и слава её росла с каждым месяцем.
Лев Николаевич принял поэму так, что об этом до сих пор спорят. Мемуаристы пересказывают его слова: реквием служится по покойнику, а он живой. Поэму он назвал очередным актом самолюбования.
Фраза жестокая, и сказать её мог только человек, для которого эта поэма была не литературой. В очереди у тюремной стены стояла мать, а он сидел по другую её сторону. Мать из этих лет вынесла великую поэму и мировую славу, сын вынес больше десяти лет лагеря и характер, с которым потом не могли ужиться даже друзья. Одна и та же беда дала им несопоставимые итоги, и он это видел.
Тридцатое сентября
К осени 1961 года у Льва Николаевича была готова докторская диссертация о древних тюрках. Защита была назначена, и от неё зависело всё: должность, заработок, право наконец жить своей жизнью.
Они с матерью в те годы вместе работали над переводами поэзии народов Востока. Переводы печатались под её именем, гонорары шли ей. Лев Николаевич считал, что значительную часть работы делал он.
30 сентября, накануне его дня рождения, он пришёл к матери.
Ленинград, осенний вечер, дождь стучит по жестяному карнизу. В комнате горит настольная лампа, на столе стопка рукописей, стаканы в подстаканниках, пепельница. Ахматова сидит в кресле. Лев стоит, не снимая плаща, будто зашёл ненадолго.
Разговор заходит о защите. По словам сына, мать высказывает «категорическое нежелание», чтобы он стал доктором исторических наук. Он не верит своим ушам. Ему почти пятьдесят. Он больше десяти лет провёл в лагерях, пока другие защищали диссертации. И теперь, когда до цели остался один шаг, мать против.
Он напоминает ей о переводах. О деньгах.
По рассказу, который потом передавала его жена, Наталья Викторовна, сын сказал тогда:
«Ты ведь только что получила такие большие деньги, двадцать пять тысяч. Я же знаю!»
Ахматова поднимается с кресла.
«Ну, тогда убирайся вон!»
Он уходит. Дверь закрывается. На лестнице пахнет сыростью и кошками, внизу хлопает парадная.
Много лет спустя, в 1987 году, Гумилёв рассказал об этом вечере сам: перед защитой докторской, накануне его дня рождения, мать выразила категорическое нежелание, чтобы он стал доктором исторических наук, и выгнала его из дома. Он вспоминал, что от этого удара заболел и оправился с большим трудом.
Версия матери
Долгое время считалось, что Ахматова своей стороны так и не рассказала. Это не совсем так.
Через несколько дней после ссоры, в начале октября 1961 года, у неё случился новый инфаркт. Она надолго попала в больницу. Сын к ней не пришёл.
1 января 1962 года к ней в больничную палату пришла Лидия Чуковская. Ахматова лежала бледная, похудевшая. Разговор зашёл о сыне, и Чуковская записала его в дневник.
«Этот великий учёный не был у меня в больнице за три месяца ни разу», сказала Анна Андреевна, потемнев.
И объяснила обиду сына по-своему: он в обиде на неё за то, что она не раззнакомилась с Виктором Жирмунским. Знаменитый филолог, старый друг Ахматовой, отказался быть оппонентом на защите Гумилёва. Сын ждал, что мать порвёт с ним. Мать не порвала.
Выходит, что у каждого была своя причина, и каждый считал главной именно свою. Для сына это были деньги, диссертация и материнская ревность к его самостоятельной судьбе. Сам он думал, что мать хотела держать его при себе и не дать ему стать кем-то отдельным от неё. Для матери это был сын, который требует, чтобы она выбирала между ним и старыми друзьями, и не приходит в больницу.
Есть и третье объяснение, которого он не допускал. Женщина, у которой советская власть трижды отнимала сына, могла бояться любого его выхода на публичную сцену, где фамилия Гумилёв снова окажется у всех на виду. Доказать нельзя ни одно из трёх.
Через год, в сентябре 1962 года, Лев Николаевич написал знакомому: «Моя мамаша продолжает порочить меня где может. Возврата отношений не может быть».
Дальше жизнь шла по двум отдельным линиям. Гумилёв защитил диссертацию, стал доктором наук и работал много, как человек, у которого лагерь отнял лучшие годы и который торопится их вернуть. Писал о хуннах, о степи, о кочевниках Центральной Азии.
Сама Ахматова в 1964 году получила в Италии премию «Этна-Таормина», в 1965-м ездила в Оксфорд за почётной степенью, принимала гостей в Комарове, в маленьком дачном домике, который сама называла Будкой. Сын не пришёл к ней ни разу.
В 1965 году она сделала шаг, который в историю этой ссоры обычно не включают. Она написала завещание, в котором назвала единственным наследником сына. После её смерти наследство и архив оспаривали в суде Пунины, семья, с которой Ахматова прожила полжизни. Архив матери в итоге разошёлся по разным хранилищам.
Умерла Анна Андреевна 5 марта 1966 года в подмосковном санатории в Домодедове. Лев Николаевич взял похороны на себя. Отпевали её в Никольском морском соборе при огромном стечении народа, хоронили в Комарове, в сосновом лесу, недалеко от Будки. На отпевании, как вспоминали очевидцы, сын плакал. Но обид своих, по общему мнению тех, кто знал его, так и не забыл.
Камни в Комарове
Лето 1966 года, Комаровское кладбище. Песчаная почва, высокие сосны, запах смолы и нагретой хвои. Над свежей могилой пока стоит простой временный крест.
Пятидесятитрёхлетний доктор наук в рабочей куртке идёт от дороги к могиле, согнувшись под тяжестью камня. Кладёт его на землю, выпрямляется, вытирает лоб рукавом и возвращается за следующим. Ему помогают студенты, но самые тяжёлые камни он носит сам. Руки у него привычные: в лагерях он таскал камни годами.
Камень за камнем вокруг могилы поднимается низкая стена с небольшой нишей посередине. Многие потом увидят в ней тюремную стену, ту самую, у которой мать стояла в очереди, и окошко, в которое подавали передачи.
Крест над могилой он нарисовал сам, по образцу старых северных крестов. На это ушло почти всё, что ему досталось от матери.
Их ссору принято делить на правого и виноватого. Одни видят неблагодарного сына, который не простил матери собственной беды. Другие холодную мать, которая сделала из этой беды поэму. Думаю, обе картины неверны по одной причине: и мать, и сын считали себя главным пострадавшим в одной и той же истории, и уступить это место другому не мог ни один из них.
Ахматова сделала для сына больше, чем он когда-либо признавал, и меньше, чем ему было нужно. Лев Николаевич заплатил ей тем, что для мёртвой сделал то, чего не сделал для живой.
Человек, говоривший, что реквием по живому не служат, заказал панихиду по матери в Никольском соборе и своими руками сложил вокруг её могилы стену, похожую на ту, у которой она когда-то стояла за него в очереди.
