Он был тем типом людей, рядом с которыми воздух будто искрит. Громкий смех, блестящие глаза, сигарета, полузакатанная рука рубашки — и ощущение, что всё только начинается, даже если ночь давно перевалила за полночь. Сергей Шкаликов умел быть центром вселенной, не требуя к себе внимания. Просто появлялся — и мир вокруг менялся. Тридцать пять лет. Короткий срок, чтобы прожить жизнь, но достаточно, чтобы прожечь её до бела.
Шкала — так его звали все. От Табакова до друзей из общаги, от однокурсников по ГИТИСу до первой жены. Прозвище прилипло, потому что иначе и быть не могло: в нём всё было по шкале — по максимуму. Он не знал полутонов, жил на резонансах, на перегрузе чувств, на внутреннем токе, который не каждый выдержит. Казалось, он не просто чувствует — он горит, и пламя это освещает всех, кто рядом. Пока не обжигает.
Когда смотришь на его фото — тот самый открытый взгляд, с насмешкой и болью — понимаешь: такие долго не живут. Слишком открытая нервная система, слишком высокая частота. «Если бы был как все — остался бы жив», — скажут потом друзья. Может быть. Но тогда это был бы уже не Шкала. А Шкала — это удар током, стихотворение с запахом дыма, и роль, в которой он не играл, а жил.
Я часто думаю, что Сергей родился не в то время. В эпоху, где нужно было быть аккуратным, расчётливым, политкорректным, он был слишком настоящим. Его жизнь — как кривая на кардиограмме, где нет ровных участков. Сначала мечтал стать моряком, поступил в речное училище, но судьба, как водится, свернула под другим углом. Гитис, курс Табакова, потом Театр под его руководством — всё складывалось как будто идеально. Только для него не существовало слова «равномерно». Он всегда жил ускоренно.
В театре его любили. Молодой, острый, без страха сцены. Щепка, потом ГИТИС, потом — Табаковская труппа. Там, где другие искали роль, он проживал состояние. В 80-х это было редкостью: актёр не изображал, а оголял себя на глазах у публики. Не защищался, не прятался за ремесло. На него смотрели и чувствовали — вот человек, который не играет в искренность. Он просто ею дышит.
Его первый фильм — «Экзамен на директора» — сразу главная роль. Молодой, честный, с внутренним светом, но с хищинкой в глазах. Тогда ещё никто не знал, что дальше будут «Рэкет» и «Д.Д.Д. Досье детектива Дубровского», и что оба эти фильма станут для него предвестием собственной судьбы. Он то спасал, то карал, то искупал — и каждый раз будто сам себя.
В жизни Шкалы не было стабильно ровных линий. Сначала — любовь. Однокурсница, Галина Чурилова. Весёлые глаза, театр, общага «Табакерки», вечные репетиции, мечты о большой сцене. Родился сын — Семён. Хотел назвать Кузьмой, посмеялись, оставили Семёна. Казалось, счастье есть. Театральное, немного бедное, но настоящее.
Потом началось то, что происходит с людьми, которые живут на максимуме. Вино, шумные компании, репетиции, друзья, ночи напролёт. Он стал уходить в ночь и возвращаться под утро — усталый, красивый, но уже где-то не здесь. Тонкая грань между вдохновением и саморазрушением у Шкаликова была почти прозрачной. Когда-то его жажда жизни перестала быть двигателем — стала ядом. Галина не выдержала. Любовь, казалось, ушла, растворилась в дыму кухни, где на стене осталась надпись: «Я люблю тебя, Галчонок».
Но жизнь не отпускает таких просто так — она всегда даёт ещё один шанс. Для него этим шансом стала Маша Слоним — британская журналистка, умная, взрослая, старше на семнадцать лет. У неё был дом, сын, размеренный ритм жизни. И вдруг — Шкала. Ворвался, как буря. В её дом, в её жизнь, в её сердце. Она приняла его, как принимают непредсказуемую стихию: с открытыми окнами, чтобы не разрушило. А разрушить могло.
Маша не просто полюбила Сергея — она взяла под крыло его сына. Когда Галина была на гастролях, Слоним забирала Сёму из детсада, покупала велосипеды, устраивала мансарды, где пахло деревом и свободой. Для мальчика она стала второй мамой. Для Сергея — островом спокойствия. Только он не умел на островах. Ему нужна была буря.
Маша Слоним называла его «мой шторм». Вначале ей это нравилось — в доме снова зазвучал смех, появилась спонтанность, живая энергия. Он мог внезапно позвонить среди ночи: «Поехали кататься». И они ехали. Мог сочинить стихи на салфетке, потом сам же их порвать и бросить в камин, говоря: «Нельзя хранить то, что уже прожито». В этих словах — весь он. Шкаликов не умел быть вчера. Только здесь и сейчас.
Когда он писал стихи, казалось, кровь проступает между строк. Грубая мужская нежность, уязвимость без защиты. Некоторые строки потом превратились в песни группы «Чайф». «Я рисую на окне глаз твоих косые стрелы…» — кто знал, что это про Галину? Когда Михаил Ефремов включил эту песню на похоронах Сергея, даже те, кто не плакал, отворачивались. Слёзы шли сами.
С Машей они прожили одиннадцать лет — по меркам Шкалы, вечность. Она дала ему дом, покой, веру, которых он сам себе дать не мог. Сын Семён стал для неё своим. Позже, уже взрослый, он назовёт Слоним второй мамой. Когда родная мать, Галина, не выдержала собственных ошибок и начала пить, именно Маша снова забрала парня к себе, как когда-то его отца. Судьба, кажется, решила повторить сюжет.
Но Сергей и здесь не смог остаться. В нём было что-то вроде встроенного таймера — когда всё становится слишком спокойно, он срывается. В последние месяцы жизни он ушёл к молодой девушке. Никто не знает, кто она. Наверное, очередная попытка убежать от самого себя. Он метался, возвращался, говорил странные фразы: «Я всё равно скоро умру». И это было не позой. В нём уже жила усталость.
Коллеги вспоминают, что у Шкаликова будто исчез фильтр между внешним и внутренним. Он не играл роль — он проживал её на полную мощность. Отсюда и сила, и опасность. На сцене он жил без кожи. Каждый раз — как в последний. «Про него ходили байки», — рассказывал Евгений Дворжецкий. — «Он никогда не выпендривался тем, что имел. Но если уж брался — то до конца. Поехать, достать, сорваться — пожалуйста. Один звонок».
Дворжецкий вспоминал их последнюю встречу: ночной клуб, японский мотороллер, ветер в лицо. Шкала кричит: «Поехали!» — и они летят по Калининскому проспекту, нарушая все правила. Шестьдесят километров в час на мотороллере по ночной Москве — страшно, безумно, живо. Он был почти трезв. Почти — для него всегда было состоянием равновесия.
В театре он оставил заметный след. В 1990 году перешёл в МХТ имени Чехова. Там были роли, где не требовалось ничего объяснять — зритель чувствовал его изнутри. Алханон в «Тойбеле и её демоне» — не просто роль, а будто вывернутая душа. Потом Максимилиан Арбузов в «Максимилиане Столпнике» — роль, за которую он получил премию «Чайка».
В кино он был другим — сосредоточенным, мощным, с той самой небрежной правдой, которой часто не хватает актёрам. Его капитан Глазков в «Рэкете» — герой 90-х, уставший от грязи, но не способный быть циником. Его Феликс в «Д.Д.Д.» — хищник с глазами поэта. Каждый персонаж у него будто боролся сам с собой. Как он сам, как его жизнь — между добром и саморазрушением.
Последняя роль — Трал в фильме «Вместо меня» Владимира Басова-младшего. Он не успел озвучить своего героя. Его голос заменил Андрей Ташков. И в этом тоже есть символизм — голос ушёл раньше тела.
6 декабря 1998 года он умер. Просто перестал выходить на связь. Через три дня друг, Александр Васютинский, пришёл к нему домой. Вскрыл дверь — и всё. Официально — сердечная недостаточность. Неофициально — алкоголь, вещества, усталость от самого себя. В тридцать пять лет. Возраст, когда у большинства только начинается вторая жизнь. У него — закончилась первая, но и последней она не стала: он остался в голосах, в строках, в памяти.
Потом издали сборник его стихов — «Если бы я был…». В названии — ключ к нему. Если бы был другим — жил бы дольше. Если бы остался — не был бы собой. Если бы…
Сергей Шкаликов прожил жизнь как монолог без пауз. Без купюр, без запасного дубля. Его путь короткий, но громкий, как взрыв хлопушки в тишине театра. Слишком честный для времени, слишком острый для покоя, слишком живой для мира, где выживают те, кто умеет вовремя остановиться.
Он не остановился. И, может быть, именно поэтому остался.
Что вы думаете о людях, которые живут на пределе — это дар или приговор?
