«Дяденька не давал ей прохода, — рассказывали в округе, — и однажды все случилось». Действительно, никто не мог найти иного объяснения, почему Машу – невероятную красавицу, которая могла бы сделать блестящую партию – вдруг поспешно и очень странно выдали замуж за совершенно незнакомого человека.
А потом родственник, у которого она воспитывалась, отдал целых четыре тысячи рублей на обустройство молодых… «Секрет тут есть великий», — шептались в Кибинцах. Якобы, Машу так проворно сбыли с рук, чтобы прикрыть случившийся грех.
Машин отец, поручик лейб-гвардии Измайловского полка, принадлежал к богатому роду Косяровских. Звали его Иваном Матвеевичем, и в молодости он вел в Петербурге безбедную и веселую жизнь. Вышло так, что гвардейский поручик повстречал на балу девушку, в которую влюбился без памяти. Не мешкая долго, он пришел свататься и получил согласие на брак. Когда сыграли свадьбу с его любимой Верой, Иван Матвеевич был готов поклясться: нет человека на свете более счастливого, чем он…
«Красавица и добра, как ангел… – позже писала об этой девушке Машенька. — Любила своего мужа до обожания…».
Жена была в тягости, когда начали сгущаться тучи. Дурные сны мучали несчастную женщину, и по утрам она часто подолгу сидела, глядя в пустоту. Словно чувствовала что-то? А когда пришел час родов, он же стал последним часом для супруги Ивана Матвеевича. Ребенок, названный в честь отца Иваном, не выжил.
Вдовец был безутешен. «Он… находился в беспрестанных обмороках, — вспоминали родные, — и, когда пришел в себя, то, возвратя все приданое родителям жены… просил [командование полка], чтобы посылали его во все тяжелые случаи».
Не желая больше находиться в свете, который разом стал ему не мил, Иван Матвеевич уволился из гвардии и перевелся служить в провинцию.
— Гибели ты ищешь, Ваня! – с горечью говорили ему родственники.
Это было похоже на правду. Оказался Иван Матвеевич в конном Черниговском карабинерном полку. Однажды, попав в сильную метель, он долго не мог добраться до дома. Его нашли, когда он был почти окоченевший, но Ивана Матвеевича спасли… Не удалось ничего сделать только с одним его глазом, который с той поры перестал видеть. Вот после этого Косяровский и подал в отставку.
Время залечило душевные раны: поручик женился повторно на двадцатилетней Марье Ильиничне Шостак, девушке из шумного многодетного семейства. По сравнению с Иваном Матвеевичем, она была почти что бесприданницей: за ней отписали только шестнадцать крепостных душ. Вот в этом союзе и родилась единственная дочь, Машенька.
Над купелью девочку держал ее родственник, сенатор Дмитрий Прокофьевич Трощинский. А едва Машеньке исполнилось полтора месяца, как родители попросили родню присмотреть за ребенком. Дело было в том, что Ивану Матвеевичу нашлось место почтмейстера в Орле, куда он и направился со своей женой. Младенца, как обузу, оставили бабушке и дедушке. В дальнейшем присматривать за ней должна была ее тетушка, Анна Матвеевна Трощинская. У той был лишь единственный сын, служивший в Петербурге, так что времени и сил хватило бы и на новорождённую.
«Она любила меня как дочь», — позже вспоминала Машенька.
Многие русские дворянки того времени ни слова не знали на родном языке, а вот Машенька прекрасно им владела! Но в целом, хорошим образованием она похвастать не могла. А вот красотой… да, своей красотой поражала окружающих! Даже в зрелом возрасте, уверяли видевшие ее, Мария Ивановна была способна покорять сердца. Рассказывали, что свататься к Машеньке начали очень рано…
Семья Трощинских – тоже весьма многочисленная – владела несколькими поместьями. Машенька бывала у родителей, гостила в Кибинцах, жила в Яреськах… И вот владелец угодий в Кибинцах, тот самый сенатор Дмитрий Прокофьевич, якобы положил на нее глаз. Он никогда не был женат (упомянутая Анна Матвеевна сочеталась браком с его племянником), но воспитывал нескольких побочных детей, которые рассчитывали на солидное наследство (и почти ничего не получили). В его распоряжении находились шесть тысяч крепостных душ и даже имелся собственный театр.
Когда с предложением руки и сердца к Машеньке приехал Василий Гоголь-Яновский, ему очень быстро ответили согласием. Почему? По какой причине? В чем была надобность так быстро выдавать замуж красивую девушку, у которой судьба явно могла сложиться иначе? Тем более, что жених был в два раза старше, титулом похвастать не мог… Вот это соседи и считали большим секретом Трощинского и Машеньки: неужели она оступилась?
Ну а жених, окрылённый предстоящим торжеством, рассказывал друзьям и знакомым, будто бы прежде видел сон. Явилась к нему девушка с лицом ангела, и он с той поры он пытался найти такую же… И вот встретил – Машеньку!
«Меня перевенчали в Яреськах, — рассказывала девушка позже. — У тётки моей, после играла музыка. Недавно живо напомнился мне танец, под названием «шумка», которого я с того времени никогда не видала, как муж мой танцевал тот танец… После танцев он уехал домой, а я оставалась у тётки моей, которая много делала мне наставлений, как я должна была себя вести…В начале ноября приехал мой муж…и он просил родителей моих и тётушку перевезти меня к ним, и они взяли меня к себе… и там часто мы виделись. В начале ноября приехал мой муж и просил моих родителей отдать меня ему, что он не может разлучаться со мной более».
Машеньку перевезли в Васильевку, где она познакомилась со свекром и свекровью. Они были людьми куда более простыми, чем Трощинские и Косяровские (даже дворянское звание получили буквально только что, в 1792 году). Хотя девушка очень хотела учиться дальше, ей не позволили. Свекровь следила, чтобы Машенька не наряжалась в новомодное, поэтому новоявленная супруга Василия Гоголь-Яновского ходила в платьях середины восемнадцатого века…
Но Машенька смирилась. Она не выезжала ни на собрания, ни на балы. Единственной радостью было посещение родственников – у того же Дмитрия Прокофьевича Трощинского гостила много раз, и подолгу. «Он никак не хотел отпускать нас от себя», — писала она в письмах родителям. И это снова вызывало толки: неужели встречаются, не скрываясь? Впрочем, ее супруг состоял при сенаторе управляющим имениями…
1 апреля 1809 года Машенька произвела на свет первенца, которого назвали Николаем. До этого у нее дважды не получалось доносить до срока, поэтому молодая женщина молилась перед образом святого Николая. Так что имя для ребенка было предопределено. В благодарность за рождение сына, Василий Афанасьевич и Мария Ивановна заложили церковь. Иконостас хотели заказать своему знаменитому земляку Владимиру Боровиковскому, но художник запросил две тысячи рублей, и семья решила отказаться от таких непомерных трат. Хотя жили они вполне благополучно: у семьи имелось четыреста крепостных душ.
Двенадцать детей родила Машенька в браке с Гоголем-Яновским. С годами она стала очень тревожной, всегда опасалась беды. Верила приметам, верила в «несчастливые дни» — в такие могла не выходить за порог. Иногда ей снились пророческие сны, да и супруг рассказывал о подобных. Неудивительно, что старший сын этой супружеской пары был так сильно погружен в мистику: вся обстановка вокруг него оказалась именно такой!
— Я переживу и мужа, и сына, — уверенно говорила Машенька.
Именно так и случилось.
Отец Гоголя скончался 31 марта 1825 года. Было это в имении Дмитрия Прокофьевича, в Кибинцах. Когда Мария Ивановна, узнала об этом, она замолчала на несколько дней. Не хотела даже видеть детей, но потом сила жизни взяла верх. Она пережила мужа на сорок три года (а сына на шестнадцать лет).
Николай Васильевич Гоголь обожал свою мать, а она очень нежно относилась к нему. Устроить первенца в учебное заведение помог именно сенатор Трощинский. Родственник, а по слухам, настоящий отец Николая Васильевича? Правды об этом мы не узнаем. Это секрет его матери.
Мария Ивановна скончалась в 1868 году накануне Пасхи.
До самых последних дней жизни она оставалась настоящей красавицей. Но восхищение окружающих не играло никакой роли, ведь Мария Ивановна думала только о своей утрате:
«Её любовь к сыну, с его смертью, растёт. Она видит его во сне. Она рада всякому рассказу и слову о нём. Она бесконечно признательна В.С. Аксаковой за то, что та прислала свою подробную запись о последних днях Гоголя. Ей хочется всё знать об усопшем сыне. Она несёт своё горе мужественно, но оно так велико для неё, что у неё нет даже для него слёз: через несколько месяцев после смерти сына, она « всё ещё не может плакать».
