Когда на вопрос священника о возрасте невесты прозвучало: «Сорок пять», кто-то в задних рядах, не сдержавшись прыснул. Брови батюшки поползли вверх, но он записал как сказано…
Москва, январь 1869 года (по другим данным — начало 1880-х). В церкви Рождества Богородицы на Кулишках было холодно. Свечи дрожали от сквозняков, дьячок кашлял в кулак, а молодой князь Щербатов (имя князя в сохранившихся источниках не указано; известен только титул) чувствовал, как на спине выступает липкий пот. Ему жарко было.
Рядом стояла невеста. В кружевной накидке, с бриллиантовыми серьгами, протертыми маслом, чтобы ярче блестели, и с лицом, изрезанным морщинами так густо, что пудра ложилась неровными белыми комками. Анне Григорьевне было семьдесят семь лет (по разным источникам — от 75 до 80 лет). У женщины был волнительный и торжественный день — она замуж выходила, становясь кнЯгиней Щербатовой. Жениху, который брал за себя счастливую новобрачную, исполнилось двадцать восемь.
Священник отец Николай, служивший в этом приходе тридцать лет, видел всякое. Но чтобы невеста была старше жениха на полвека — такого еще не случалось. Он долго мялся, перебирал четки и наконец не выдержал:
— Дозвольте полюбопытствовать, матушка… Сколько же вам годков-то? Для метрической книги надобно.
Анна Григорьевна поправила кружева, выпрямила спину и с достоинством императрицы произнесла: «Сорок пять». Князь Щербатов закрыл глаза.
Обратно супруги ехали в разных каретах.
Как солдатская дочь стала генеральшей
Анна родилась в обозе (точный год рождения неизвестен; предположительно между 1785 и 1795 годами). Мать — турчанка, взятая в плен во время одной из бесчисленных войн. Отец — простой рядовой, выменявший пленницу на пару сапог и чарку водки.
— Ты, главное, смотри на них, — учил отец маленькую Анну, когда они стояли у дороги и мимо проносились барские экипажи. — Запоминай, как сидят, как голову держат. Это тебе не грамота, это другое. Но тоже надобно.
— А грамота? — спросила живая черноглазая девочка.
— А грамота бабам ни к чему. Мужик должен кормить, а ты должна мужика найти, чтоб кормил. Деньги считать умеешь? Ну и хватит того.
В тринадцать лет Анна сбежала с малороссийским помещиком. Он был молод, глуп и влюблен до беспамятства. Помещик понимал, что Анна безродная, а его родители проклянут сына за такой брак и наверняка откажут ему в содержании. Но как хороши были у Анюты щечки, как туго наливалось под простеньким платьицем гибкое тело, как сияли ее дивные глазки…
Они обвенчались в маленькой церкви, где священник был пьян и не разобрал фамилий. Родители мужа действительно прокляли, денег действительно почти не дали, но небольшой дом в Москве купить хватило.
— Будешь меня любить? — спрашивал молодой муж.
— Буду, — отвечала Анна и смотрела в окно на проезжающие мимо кареты.
Генерал
1812 год. Анна стояла на крыльце и смотрела на зарево, Москва полыхала. Горели особняки, горели лавки, горели церкви. Её дом, купленный на деньги первого мужа (к тому времени уже покойного; по некоторым сведениям, он погиб под Бородино в 1812 году), стоял целехонек.
— Бежать надо, барыня! Француз в городе! — уговаривала дворовая девка.
— Не побегу, — ответила молодая вдова. — Везде пожар, а тут хоть стены родные.
Дом Анны уцелел. Чудом, необъяснимо, но уцелел среди всеобщего пепелища. После войны неподалеку объявился пожилой барин, бездетный и богатый. Снял дом рядом, видел Анну в окно, посылал записки, кланялся при встрече.
Анна сообразила, что новый брак сулит ей скорое вдовство и неплохое наследство. Обвенчались, вскоре Анна снова стала вдовой. Богатой. Третий брак Анны документально подтвержден. Мужем стал генерал Барышников. Женщина переехала в его особняк. Теперь её звали Анна Григорьевна Барышникова, и прислуга низко кланялась госпоже генеральше.
-Стать бы княгиней, — мечтала генеральша Барышникова, супругу, разумеется, о мечтах не докладывая. — Иметь бы титул…
Князь
1868 год, декабрь (по другим данным — конец 1870-х). Анне Григорьевне было уже хорошо за 70. Пожилая вдова коротала скучные дни, но однажды вечером к ней вошел лакей с докладом, что князь Щербатов просит его принять.
Удивилась, князь и к ней? Но велела принимать визитера. Щербатов оказался молодым человеком, красивым, статным, с тонкими аристократическими чертами лица и с довольно кислым выражение этих самых черт.
Молодой человек, отвечая на вопрос о цели визита замялся, а потом выпалил, что много слышал о доброте и щедрости генеральши Барышниковой, вся Москва судачит-с, а у него — долги. И если его не выручат, то он попадет в долговую тюрьму и будет опозорен.
— А что я с этого буду иметь? — деловито просила солдатская дочь, вспомнив мечты о княжеском титуле и читая на лице юноши как по писанному.
— Моё имя. Мой титул. Вы станете княгиней.
Долги
По церковным правилам перед венчанием положена исповедь. Анна Григорьевна стояла перед священником, каялась, что грешна гордыней, скупостью, что мужей провожала в жизнь вечную и не печалилась о том, что ей сорок пять, что счастья хочется…
Князь Щербатов в парадном мундире стоял под венцом как статуя. Священник обвел их вокруг аналоя, присутствующим казалось, что голос попа дрожал от едва сдерживаемого смеха.
За полгода Анна Григорьевна выплатила долги мужа: пять тысяч, десять, тридцать, восемьдесят (суммы указаны по сохранившимся свидетельствам современников). Князь появлялся в её доме редко — жил отдельно, заезжал только за деньгами.
Но однажды княгиня не выдержала, рявкнула на мужа, годившегося ей во внуки: «Не дам!»
— Ты меня разоришь. Я княгиней стала, титул получила, долги твои добрачные выплатила, денег у меня не хватит тебя до смерти кормить, да твое мотовство покрывать!
Щербатов вскоре действительно оказался в долговой тюрьме: старая жена отказалась выручать его дальше.
Управляющий
В 1870-м в дверь постучали. Вошел Петр Торчаловский. Он служил у Анны Григорьевны ещё с 1849 года, проворовался, был уволен, потом прощён, потом опять уволен. Сейчас мужчина держал в руках цветы.
Анна Григорьевна отлично умела считать, в делах была сметлива, не доверяла даже ключнице, пересчитывая за ней расходы на хозяйство. Что на нее нашло в тот день — неизвестно. Но Торчаловского она снова взяла к себе на службу, доверив ему пост управляющего.
— Ваше сиятельство, бумаги подписать надобно, — говорил управляющий, выкладывая перед княгиней стопку листков. — Хозяйственные отчёты, доверенности мелкие. Пустое всё.
Анна Григорьевна надела очки, но читать не стала — не выучилась, батюшка же говорил, что грамота для девицы — не главное. В присутствии дворника на бумаге нарисовала закорючку, которой всегда подписывалась.
Вскоре разгорелся скандал: управляющий потребовал выплатить ему за верную службу 30 тысяч серебром, тряся перед носом княгини распиской, той самой, дескать, дворник подтвердит, он видел, как княгиня подписать изволили. Деньги мошенник требовал огромные!
Анну затрясло от ярости, месяц как Торчаловский у нее служил и 30 тысяч? Княгиня кричала про подлог, выплачивать по расписке отказалась категорически, Торчаловского прогнала. Но прохвост в суд пошел!
Суд
Суд длился уже три месяца, судьи слушали, качали головами, переглядывались. Анне Григорьевне задавали разные вопросы: подписывала ли бумаги, был ли при этом свидетель… Женщина подтверждала, но напирала на обман, она думала, что подпись ставит под хозяйственным отчетом, а не передает управляющему огромные капиталы.
Дорник подтверждал, что княгиня что-то подписывала, а что — он не видел. Княгиню спасло выступление служанки Маруси, Марии Константиновой, жившей у госпожи много лет.
— Она же скупая до невозможности, — говорила служанка. — Она мясо не каждый день ест, сухари из чёрствого хлеба сушит, молоко в спальне хранит, чтобы ключница не отливала. И вы хотите сказать, что княгиня добровольно отдала бы такие деньжищи какому-то управляющему? Да она пять тысяч мужу родному пожалела, когда тот в долгах был!
Суд учел, что расписка была составлена на простой, дешевой бумаге (не гербовой, как требовалось для крупных сумм), что сразу вызвало подозрения у присяжного поверенного Полетаева. В судебных документах есть свидетельство письмоводителя Залеского Матвея. Он показал под присягой, что Торчаловский при встрече в канцелярии мирового судьи сам хвастался тем, что «обманул княгиню Щербатову, дав ей подписать расписку под видом другой бумаги».
А еще были сведения, что Торчаловский хорошо знаком с супругом Анны Григорьевны, молодым князем, находившимся на момент суда в отчаянном положении. Итого: три года ссылки дали мошеннику за подлог.
Княгиней Анна Григорьевна была меньше двух лет, вскоре после суда женщина с удивительной судьбой преставилась. Все же ей было лет уже порядочно, да и судебные страсти основательно «подъели» ее, казавшиеся, нескончаемыми, силы.
По некоторым сведениям, Щербатова завещала 25 тысяч своей подруге. Служанке Марусеньке барыня, родившаяся в солдатском обозе, не оставила ничего. Молодой вдовец князь Щербатов не получил доступа к деньгам жены. Его дальнейшая судьба неизвестна — после разрыва с княгиней он исчез из поля зрения мемуаристов.
