Согрешившие до брака девицы частенько подкидывали младенца на свое же крыльцо — мол, ничего не знаем, подкинули, но не бросим, вырастим сироту.
Иногда такой казус случался и с мужчинами: «виновнику» подкидывали младенца, отцом которого он являлся, ради мести или от безвыходности. Жена виноватого понимала — муж не был ей верен. Поэтому хозяйка дома, увидев корзинку, едва не лишилась чувств: супруг казался таким добропорядочным и надежным — и на тебе!
Июньское утро 1844 года выдалось настолько погожим, что Александр Людвигович Штиглиц, вопреки обыкновению, не стал торопиться в город. Столичный воздух, даже на аристократическом Каменном острове, всегда казался ему тяжеловатым, а здесь, в тени старых вязов, с Невы тянуло такой свежестью, что хотелось дышать полной грудью и ни о чем не думать.
Супруга Каролина Карловна собственноручно разливала утренний кофе. До завтрака оставалось несколько минут, и банкир предвкушал редкое удовольствие — не спеша насладиться круассаном и газетами. Именно в это безмятежное мгновение на веранде появился садовник.
Вид у него был растерянный, и Штиглиц машинально отставил чашку.
— Что случилось, Иван? — Каролина Карловна первой заметила, что слуга держит в руках плетеную корзинку, прикрытую кружевной накидкой. — Что это?
Садовник, бормоча что-то невнятное, поднялся по ступенькам и протянул корзинку хозяйке. Заглянув внутрь, Каролина Карловна ахнула и прижала руку к груди. На атласных подушках, завернутый в дорогое одеяльце, лежал младенец. Крошечное личико сморщилось от яркого солнца, и девочка (а это была именно девочка) требовательно зачмокала губками.
Первые мгновения супруги молчали, потрясенные до глубины души. Год назад их семью постигло страшное горе — от болезни скончался их единственный сын, маленький Людвиг. Врачи тогда сказали Каролине Карловне, что из-за подорванного здоровья материнство для нее отныне невозможно. Дом, полный богатства, но лишенный детского смеха, погрузился в тишину.
— Ты только посмотри, — прошептала Каролина, дрожащими руками разворачивая пеленки. — Это же не простые люди. Это… шелк!
Штиглиц, сохранявший внешнее спокойствие (качество, без которого он не стал бы главным финансистом империи), склонился над находкой. Он сразу отметил дорогую ткань, искусное кружево и, главное, золотой крестик на тонкой цепочке. Крест был усыпан крупным жемчугом — такие украшения могли принадлежать только особе, приближенной ко двору.
— Тут записка, — Каролина извлекла сложенный листок, исписанный изящным, летящим почерком. — «Сию деву нарещи Надеждой. Рождена десятого декабря лета 1843. Крещена в вере православной. Отчество ей — Михайловна».
— Михайловна… — задумчиво повторил банкир. — Стало быть, отец — Михаил.
Имя великого князя Михаила Павловича, младшего брата царствующего императора, вертелось на языке, но Штиглиц не решился произнести его вслух. Слишком опасны могли быть такие догадки.
Чтобы понять, почему ребенок оказался именно на пороге Штиглицев, нужно знать, кем был этот человек для Петербурга 1840-х годов. Александр Людвигович, родившийся 1 (13) сентября 1814 года, не принадлежал к родовой аристократии. Его отец, Людвиг Штиглиц, выходец из Германии, сумел стать придворным банкиром и получить баронский титул, но в глазах света так и остался «выскочкой». Однако выскочкой такого масштаба, что сам император считался с его мнением.
В марте 1843 года отец скоропостижно скончался от апоплексического удара. Александр, которому тогда едва исполнилось 29 лет, не только унаследовал баснословное состояние, но и по настоянию императора занял место родителя. Говорили, что его вексель надежнее золота, а связи в Лондоне и Амстердаме позволяют влиять на курсы валют. Александр был человеком сухим, расчетливым, но не лишенным сентиментальности. После смерти маленького Людвига он не разрешил трогать детскую комнату в доме, надеясь на чудо.
Чудо, кажется, случилось. Банкир оставил жену хлопотать над младенцем (та уже отдавала распоряжения насчет кормилицы) и отправился в контору, мысли его были далеко от биржевых сводок. Мужчина сидел в карете и лихорадочно перебирал в уме всех великосветских знакомых: кто из них мог подкинуть ребенка?
В кабинете на Дворцовой набережной дела так и не шли. Ровно в полдень дверь отворилась, и секретарь доложил, что прибыл курьер из Зимнего. Несколько строк, начертанных рукой князя Петра Михайловича Волконского, гласили: «Любезный барон, прошу вас пожаловать ко мне при первой возможности. Дело не терпит отлагательства».
Сердце банкира ухнуло вниз. Князь Волконский был не просто министром императорского двора, а человеком, который знал о всех тайнах семьи Романовых. Если он вызывает к себе…
Через час Штиглиц уже входил в роскошную приемную министра. Волконский, сухой и подтянутый старик в идеально сидящем мундире, встретил его с любезной улыбкой, от которой у банкира побежали мурашки по спине.
— Александр Людвигович, прошу, прошу. Как здоровье вашей дражайшей супруги? — осведомился князь, жестом приглашая садиться. — Слышал, утро у вас выдалось необычное.
Штиглиц понял: тайны нет, осведомители Волконского работали безупречно.
— Действительно, ваша светлость, — осторожно ответил банкир. — Нашли в саду младенца.
Волконский кивнул, взял со стола изящную табакерку, понюхал табак и, глядя банкиру прямо в глаза, произнес:
— Государь император изволил узнать об этом происшествии. Его Величество весьма озабочен судьбой малютки. Он выразил надежду, что будущее этой девочки будет светлым и безмятежным.
Повисла пауза, а Штиглиц мгновенно понял, что это не пожелание, это приказ. Император Николай I, известный своей жесткостью и попечением о нравственности, не мог допустить, чтобы дочь его брата (а Штиглиц теперь не сомневался, чья это дочь) оказалась в приюте или у чужих людей. Но и признать ее официально было невозможно. Решение было найдено блестящее: сделать так, чтобы ребенок «случайно» нашелся в саду у преданных и, главное, бездетных людей.
— Передайте государю, — медленно произнес Штиглиц, — что мы с супругой почтем за счастье воспитать эту сироту.
Волконский улыбнулся уже тепло.
— Я не сомневался в вашем благородстве, барон. И помните: обстоятельства появления этой девочки… пусть останутся в сиреневом кусте.
Самый вероятный отец девочки, великий князь Михаил Павлович, был фигурой трагической. Четвертый сын Павла I, он отличался живым умом, военной выправкой и… несчастьем в браке. Его жена, великая княгиня Елена Павловна (урожденная принцесса Вюртембергская), была женщиной умной, образованной, либеральной, покровительствовала наукам и искусству. Но между супругами не было любви.
Михаил Павлович женился по воле матери, императрицы Марии Федоровны, которая пресекла его юношеский роман с фрейлиной Прасковьей Хилковой. Поговаривали, что юный князь так страдал, что даже хотел отказаться от династического брака, но воля матери победила. Елену Павловну он называл за глаза не иначе как «немецкая вошь».
Со временем они научились уважать друг друга, но страсть брат царя искал на стороне. Ему приписывали романы с разными женщинами, и Надежда Михайловна, по всей видимости, была плодом одного из них.
История сохранила лишь инициал матери девочки — «К». Вот и все: была ли она фрейлиной или знатной замужней дамой — неизвестно. Отдать ребенка на воспитание Штиглицам было актом отчаяния и огромной мудрости. У барона были деньги, связи и, что важнее всего, возможность дать девочке имя и положение.
Надежду (фамилию ей дали Июнева — по месяцу, когда нашли) растили в любви и строгости. Каролина Карловна души не чаяла в приемной дочери, но не баловала ее попусту. Барон, хоть и был лютеранином, свято блюл православную веру девочки — воля настоящих родителей и императора была нерушима.
К 17 годам Надежда Михайловна Июнева превратилась в настоящую красавицу. Высокая, стройная, с прекрасными манерами и спокойным, рассудительным характером, она была одной из самых завидных невест Петербурга. Правда, о ее происхождении ходили шепотки. Иван Тургенев в письмах к Полине Виардо называл ее «побочной дочерью самого Штиглица», не зная всей глубины тайны (впрочем, эта версия тоже имеет право на существование). Но сама Надежда держалась с таким достоинством, что слухи были ей не страшны.
В 1860 году в доме Штиглицев появился молодой человек. Александр Александрович Половцов был красив, честолюбив и… беден. Выпускник Императорского училища правоведения, он служил титулярным советником в Сенате и получал сущие копейки. Женитьба на бесприданнице сулила ему прозябание в канцелярских низах.
Но Половцов умел смотреть в корень: он видел не просто хорошенькую девушку Наденьку, а потенциальный доступ к миллионам Штиглица. Впрочем, чувства его были искренними настолько, насколько это вообще возможно для прагматичного человека. Князь П. А. Оболенский, их внук, вспоминал: «Дедушка мой… упорно ухаживал за приемной дочерью Штиглица, упорно домогался её руки и сердца и в конце концов добился женитьбы на ней».
Надежда сначала не обращала на настойчивого кавалера внимания. Но Половцов был не из тех, кто отступает. Он писал письма, дежурил у подъезда, искал встреч в театре. В конце концов его напор растопил лед. 3 февраля 1861 года пара обвенчалась в церкви Александра Невского при Сенате. Барон Штиглиц, благословляя дочь, выдал за ней миллион рублей приданого — астрономическую по тем временам сумму.
24 октября (5 ноября) 1884 года Александр Людвигович Штиглиц скончался от воспаления легких. Похоронили его в Ивангороде, в Троицкой церкви, построенной им самим. Поскольку собственных детей у барона не было, Надежда унаследовала практически все его состояние. По разным оценкам, речь шла о 16–17 миллионах рублей, фабриках, заводах, особняках и даче на Каменном острове. Интересно, что один из заводов, доставшихся Надежде, позже дал начало городу Надеждинск (ныне Серов).
Половцов, получив доступ к деньгам и связям жены, сделал головокружительную карьеру: стал сенатором, государственным секретарем при Александре III, действительным тайным советником.
Половцовы поселились в роскошном особняке на Большой Морской, подаренном Штиглицем. Надежда Михайловна устроила салон, который считался одним из самых утонченных в столице. Держалась Надежда Михайловна с достоинством и холодностью, которая вошла в легенду. Однажды, занимаясь благотворительностью, она отправилась навещать бедные семьи. Знакомые были шокированы, что на ней надеты все фамильные бриллианты, включая серьги с солитерами стоимостью в сотни тысяч рублей.
— Для чего вы так роскошно одеваетесь, Надежда Михайловна? Эти люди не оценят.
Она подняла бровь и ответила с ледяным спокойствием:
— Бедные заслуживают того, чтобы для них хорошо одевались.
В этой фразе — вся она: дитя императорской крови, воспитанная в строжайших правилах лютеранского этикета, привыкшая держать дистанцию, но при этом понимающая свой долг перед теми, кто стоит ниже на социальной лестнице.
Надежда Михайловна Половцова скончалась летом 1908 года от рожистого воспаления. Ей было 64 года. Муж, Александр Александрович, пережил ее всего на год — он умер 24 сентября (7 октября) 1909 года.
Дети Половцовых унаследовали лишь малую часть былого состояния. Александр Половцов-старший, по словам графа Витте, обладал авантюрной жилкой и спекулировал на бирже так активно, что к концу жизни от миллионов Штиглица остались жалкие крохи. Впрочем, «крохи» эти все равно исчислялись несколькими миллионами.
Самое удивительное в этой истории — не деньги. Благодаря тайной дочери великого князя и ее мужу мы до сих пор можем любоваться шедеврами. Именно на средства, завещанные Штиглицем, было основано и расцвело Центральное училище технического рисования — ныне Академия Штиглица.
С 1953 по 1994 год академия носила имя знаменитого скульптора Веры Игнатьевны Мухиной и называлась Ленинградское высшее художественно-промышленное училище имени В. И. Мухиной. В народе это длинное название быстро и любовно сократили до «Мухи», возвращение прежнего названия «Муху» не отменило.
