В СССР было много сильных женщин. Но настоящая власть была только у одной — Екатерины Фурцевой.
Женщина, которая могла одним звонком открыть в Москве выставку «Моны Лизы», привезти звезд джаза из Америки, разрешить международный конкурс Чайковского… или, наоборот, закрыть спектакль, запретить певца и вычеркнуть актёра из жизни советской сцены.
Высоцкий, Быков, Ростропович и Пастернак пали жертвами ее недовольства.
Влияние ее на культуру СССР в 1960-1970-е было максимальным. Министр культуры, член Политбюро, единственная женщина на вершине партийной пирамиды.
Но у любой власти есть странная особенность: она отлично управляет страной — и часто совершенно беспомощна дома.
Пока Фурцева руководила культурой огромной страны, рядом рос человек, который видел её совсем другой — не железной, не всесильной, а вечно занятой матерью, которой никогда не хватало времени.
Этого человека звали Светлана Фурцева.
Дочь самой могущественной женщины СССР.
И её жизнь оказалась куда менее блестящей, чем карьера матери, хотя получилась ничуть не менее драматичной.
Рождение под знаком войны
Июль 1942 года. Куйбышев, нынешняя Самара, — временная столица страны в эвакуации. Именно здесь, вдали от бомбардировок и прифронтового хаоса, Екатерина Фурцева родила дочь.
Отец ребёнка, лётчик Пётр Битков, воевал на фронте. Семья ждала его возвращения. Дождалась — и лучше бы не ждала.
Во время отпуска, Битков объявил, что нашёл другую женщину, и в семью больше не вернётся.
Мать с дочерью вернулись в Москву, Екатерина продолжила партийную карьеру, и главным человеком в жизни маленькой Светланы стала бабушка — Матрёна Николаевна.
Кто такая Екатерина Фурцева и почему ее звали «железной леди»
Екатерина Фурцева — единственная женщина в советской истории, добравшаяся до Политбюро. Ткачиха с ткацкой фабрики дошла до поста министра культуры СССР и продержалась на нём 14 лет — с 1960 по 1974-й.
«Железной леди» её прозвали за характер: лично объезжала стройки, распекала директоров заводов, не терпела отговорок.
Культурная жизнь при ней была бурной. При ней в Москву приехала «Мона Лиза» — переговоры с французами она вела лично. Она же пробила первый Международный конкурс имени Чайковского, где в 1958 году американец Ван Клиберн получил золото, — для этого пришлось убеждать самого Хрущёва. Привезла в СССР «Ла Скала», Бенни Гудмена и Дюка Эллингтона (знаменитые джазмены), Ив Монтана. Перезапустила Московский международный кинофестиваль.
Оборотная сторона той же медали: она запрещала «Битлз» и Rolling Stones, за то, что они «растлевают молодёжь». Оказывала давление на виолончелиста Ростроповича и его жену певицу Вишневскую за то, что приютили Солженицына. В итоге, супруги вынуждены были уехать из страны.
Фурцева составляла чёрные списки артистов за несоответствие идеологии, личные симпатии или мелкие провинности. Этим нанесла серьезный ущерб их карьере.
Валерий Ободзинский лишился тиражей пластинок и столичных концертов после её визита на завод (запил, умер рано).
Лариса Лужина попала под травлю за танец твиста в Каннах. Фото попало в журнал Paris Match с заголовком «Сладкая жизнь советской студентки».
Фурцева увидела снимок, устроила травлю за «неприличное поведение» и «кривляние», вычеркнула Лужину из делегаций.
Ролан Быков пострадал из-за внешности — он лично Фурцевой не понравился, из-за чего запретили спектакль и фильм с ним.
«Что вы нашли в этом уроде?! У нас что, других актёров нет?!», — сказала Фурцева про Быкова.
Владимир Высоцкий блокировался как антисоветчик — ему ставили препоны в записи его песен. Клавдия Шульженко получила отказ в квартире и пенсии после конфликта из-за опоздания.
Атаковала Пастернака после Нобелевской премии за «Доктора Живаго». Закрывала спектакли, которые казались ей политически опасными.
Сама Фурцева трагически закончила жизнь и карьеру: в 1974 году её уличили в том, что строила дачу на государственные деньги, публично унизили, выгнали с поста — и той же ночью она умерла, ей было 63 года.
Официально — сердечная недостаточность, но, вероятно, сама не выдержала скандала и ушла из жизни самостоятельно.
Бабушка с бельевой верёвкой
Матрёна Николаевна овдовела ещё в Первую мировую, подняла двух детей в одиночку и за несколько десятилетий выработала одну простую педагогическую философию: характер строится через лишения, а лишние сантименты только мешают. К воспитанию внучки она подошла в полном соответствии с этой концепцией.
Светлана занималась музыкой и иностранными языками — не потому что хотела, а потому что бабушка считала это обязательным. Если занятия шли без должного усердия, в ход шла бельевая верёвка. Никакой особой жестокости Матрёна Николаевна в этом не видела — она и сама была воспитана так же. Светлана потом вспоминала об этом с характерной для неё смесью обиды и уважения: метод был груб, но результат налицо.
Особой карой считалась отправка в «Артек» — образцовый пионерский лагерь на берегу Крыма, куда путёвки доставались только детям советской элиты. Для большинства это была мечта. Для Светланы — ссылка. Коллективный режим, расписанный по минутам, невозможность побыть одной, принудительная радость — всё это маленькая Светлана переживала как предательство. Мать занята, бабушка отправила подальше — девочке вечно не хватало тепла от близких.
Мать, при всей своей занятости, девочку любила — это не вызывает сомнений. Фурцева называла Светлану и потом внучку Марину смыслом жизни. Но между «любить» и «быть рядом» советская карьерная логика ставила непреодолимую преграду: партия, министерство, мировое культурное сотрудничество — всё это было важнее ужина дома. Когда Светлане было четырнадцать лет, мать вышла замуж второй раз — за дипломата Николая Фирюбина, и в доме стало ещё холоднее.
Отчим, которого не приняли
Николай Фирюбин был человеком тщеславным, ревнивым к успехам жены и не слишком честным в семейной жизни. Светлана невзлюбила его сразу и не скрывала этого: отказывалась ездить с ним на дачу, не брала подарки, которые он привозил из загранкомандировок. Отношения между падчерицей и отчимом превратились в холодную войну, разыгрывавшуюся на фоне официальных успехов Фурцевой.
Фирюбин открыто изменял жене, требовал, чтобы она меньше работала, и критиковал внешность. Она ходила к косметологам, делала, по слухам, пластику, пыталась соответствовать. Партийная элита посмеивалась — дескать, одна из самых влиятельных женщин страны не может справиться с собственным мужем.
В личном дневнике Светлана записала фразу, которая сама по себе стоит целого психологического романа:
«Мы все любим маму, и бабушка, и я — любим Николая Павловича, он нас любит, и все мы вместе любим работу».
Слово «работа» в конце этого перечня стоит не случайно. Работа была главным членом семьи, самым требовательным и самым не терпящим конкурентов.
Балет и язва вместо сцены
Бабушка Матрёна определила внучку в балетную школу. Светлана занималась упорно — лет десять строгих тренировок, жёсткая диета, полное подчинение дисциплине. Получалось. Карьера балерины казалась реальной. И тут вмешалось тело — в пятнадцать лет у девочки открылась язва желудка. Балет закончился.
Лечащие врачи могли бы написать диссертацию о том, откуда у здорового ребёнка язва. Десять лет жёстких ограничений в еде плюс постоянная тревога произвели предсказуемый результат. Тело отказалось от профессии, которую выбрала не она сама. Мечта о сцене оказалась похоронена — причём вместе с ней позже будет похоронена такая же мечта её дочери Марины. Но об этом позже.
Вместо балетного училища — языки, история, международные отношения. К 12 годам Светлана бегло говорила на нескольких языках и объездила несколько десятков стран вместе с матерью. Это была компенсация — дорогая и реальная, но не та, которую хотелось девочке.
МГИМО вместо химии
Мать окончила Московский химико-технологический институт. Светлана поступила в МГИМО. На первый взгляд — просто другой вуз. На самом деле — тихий, но решительный отказ повторять чужую жизнь. Потом перевелась на факультет журналистики МГУ. Хотела творческой жизни — писать, рассказывать, объяснять, а не управлять и не командовать, как мать.
После университета она пришла работать в Агентство печати «Новости», советский международный новостной канал. Работала в отделе телевидения. Редакция ценила её языки и выдержку: отправляли на сложные задания. Однажды послали в Якутию зимой, при температуре минус пятьдесят. Мать — та самая «железная леди», которая за четырнадцать лет в кресле министра культуры не пропустила ни одного рабочего дня по болезни, — приехала к дочери с просьбой взять больничный и отказаться от задания. Светлана отказалась. Не от задания — от освобождения.
Это был её выбор. Она могла работать в удобном московском кабинете, пользуясь материнскими связями. Выбрала Якутию, где работала при -50.
Потом Светлана ушла в науку: защитила кандидатскую диссертацию и 14 лет проработала в Институте истории искусств — исследователем, потом на административных должностях. Тихая, самостоятельная карьера в стороне от официальной московской жизни.
Свадьба с сыном члена Политбюро
Светлана вышла замуж за Олега Козлова — сына Фрола Козлова, члена Политбюро и одного из возможных — как тогда считали, преемников Хрущёва. На свадьбе присутствовали Хрущёв и Брежнев. Трудно придумать более советский способ выйти замуж.
Мать поначалу поддержала этот союз — политически выгодный, формально блестящий. Разочаровалась быстро, поняв, что молодые совершенно не подходят друг другу. Но поезд ушёл. В 1963 году Светлана забеременела. Весила сорок шесть килограммов. Родилась девочка — назвали Мариной, роды были тяжелейшими, Светлана потом говорила, что едва не умерла.
Когда, чувствуя полный разлад в браке, она пришла к матери с вопросом о возможном аборте, Фурцева категорически запретила. Дочь подчинилась. Марина появилась на свет в семье, которая разваливалась ещё до её рождения. С Козловым Светлана разошлась вскоре после родов.
Настоящая история началась в редакции, где Светлана познакомилась с Игорем Кочновым, который был ее старше на 12 лет. Оба еще тогда были несвободны, отношения скрывали от остальных в течение трех лет.
Оба развелись и поженились — несмотря на осуждение, несмотря на мать, которая поставила ультиматум и требовала выбрать между ней и Кочновым.
Светлана выбрала Кочнова. Это был, кажется, единственный раз в её жизни, когда она поставила своё на первое место и не отступила. Брак оказался счастливым.
В 1988 году Игорь Кочнов умер от внезапного инфаркта. Ему было 55 лет.
Нынешние потомки Фурцевой
Дочь Светланы Марина поступила точно так же, как в своё время мать: пошла в балет, занималась серьёзно, строго соблюдала диету и нагрузки — и в итоге получила язву желудка, которая поставила крест на профессиональной карьере. Второе поколение подряд потеряло сцену по одному и тому же диагнозу.
Марина окончила ГИТИС, работала в литературной части Большого театра. Со временем переехала в Испанию. Там Марина преподаёт балет в школе. Правнучка Фурцевой — Екатерина — сейчас тоже живёт в Испании, ей 38 лет.
В последние годы жизни Светлана занялась тем, от чего прежде уходила: памятью матери. В январе 2003 года был официально зарегистрирован Международный фонд развития русской культуры имени Екатерины Фурцевой. По инициативе Светланы на доме № 9 по Тверской улице, где жила министр, установили мемориальную доску. Одна из московских библиотек получила имя Екатерины Фурцевой.
Светлана работала над документальным фильмом к 95-летию матери. Закончить не успела. В октябре 2005 года Светлана Фурцева умерла от онкологического заболевания. Ей было 63 года. Ровно столько же, сколько было её матери.
Цензура в культуре: быть или не быть?
Меня в комментариях спросили, как я отношусь к цензуре в культуре. Вопрос для меня важный, поэтому решил ответить отдельно здесь в статье.
На мой взгляд, культурная цензура (а не только политическая — ее у нас и так достаточно) в культуре (простите уж за тавтологию) — весьма нужна.
Ценность того или иного культурного произведения должны оценить эксперты — с большим опытом и хорошим вкусом. Так было в СССР и это хорошая практика — на наши экраны поэтому откровенная дичь никогда не пролезала.
Исторически пробовались и другие концепции, например:
-Отдать культуру на оценку аудитории. Что аудитория выбирает — то и есть культурное.
Хорошо ли умеет выбирать аудитория? Практика показывает — НЕТ!
Минус такой концепции — в массе своей аудитория начинает выбирать совсем примитивные жанры.
Возьмите, к примеру, современный стендап — он практически отдан на откуп аудитории. Где аудитория смеется — то и идет в эфир. Поэтому там и шутки часто ниже пояса. Сравните это с Жванецким и другими советскими юмористами — их слушаешь и обогащаешь свой язык и расширяешь культурные рамки, при этом еще и весело.
-Пусть решают сами творцы. Тоже так себе история.
Творцы бывают разными. И подавляющее большинство самоцензурой не обладает. Многие из них — типичные конъюнктурщики. То есть пойдут вслед за веянием, вслед за толпой. Нужно людям творчество про «ниже пояса» — будут делать именно его. А тех, кто будет делать настоящее творчество, будут единицы и пробиться наверх среди помоев им будет трудно (это и есть задача экспертов — вытягивать таких людей наверх, обеспечивать все условия и показывать аудитории).
Культурная цензура помогает поднимать наверх ценных авторов.
Мой прадед Александр Дементьев работал вместе с Твардовским в «Новом мире» — был его заместителем. В его зоне ответственности и была как раз культурная — литературная цензура. Имеет ли произведение художественную ценность или нет. База и вкус у него были прекрасными — в научной деятельности он специализировался на пушкинской эпохе и был деканом филфака ЛГУ.
И они с Твардовским добивались того, чтобы в «Новом мире» публиковали даже «сомнительных» с политической точки зрения авторов. Ходили к Хрущеву, доказывая их ценность. Их «цензурный» труд продвинул наверх таких замечательных авторов, как Фазиль Искандер, Владимир Войнович, Эдуард Багрицкий, Андрей Платонов и Борис Пастернак.
Конечно, из всех правил бывают исключения.
Да, у нас бывали периоды типа Серебряного века, когда на удивление сложилась ситуация, что и творцы и аудитория искали изысканные формы. Но это, скорее, исключение из правил. Видимо, это попало на благодатную почву — и творцы и аудитория уже развили вкус на классической русской литературе и требования к качеству были высокими.
А без оценки опытных экспертов, деятелей культуры с хорошим вкусом, наверху у нас будет — говоря языком кинокритиков — редкостная шляпа.
Культура должна делать мир лучше. А не погружать его в примитивизм. Последнего и так более чем достаточно.
