Бледная баба, под глазами которой залегли тени, дрожала от страха перед важным чиновником в напудренном парике, судорожно теребя край поношенного сарафана.
Грузный чиновник терпеливо ждал: на следствии в 1734 году мало кто запирался, а особенно молчаливым умели развязывать языки. Звали женщину Авдотья, и только что она, сбиваясь и захлебываясь слезами, начала свою исповедь — историю, которая потрясла бы любого, если бы секретарь не попривык к человеческим слабостям: и не такое в этих мрачных стенах слыхивали.
Дело было не политическим, но от этого не менее опасным — еретическим, хотя, на первый взгляд, речь шла о любви и тоске.
Среди бескрайних лесов и полей, в деревушке под Нижним Новгородом жила Авдотья, Дуня, Дуся, как чаще всего звали ее домашние. Авдотья, как вошла в пору, да заневестилась, начала сохнуть от тоски необычайной. А предметом ее тоски был Степан Борисов, сын местного писаря.
И все бы ничего, такая дурь, как считалось у деревенских, лечится просто: строгим мужем, рождением по ребенку в год, да изнурительной работой. Но с Дусей все было иначе, да и Степан был не просто ухарем-парнем, он был уже семейный, двух дочерей народила ему женка, но от этого Авдотье было только тоскливее.
— Бывало, только гляну она на него, так и начинает в груди колоть, — рассказывала молодая женщина, — а стоило ему улыбнуться — так пиши пропало, такая тоска меня одолевала, что уж не знала, куда мне деваться. Не было мочи жить, когда его не видела.
Подружки замечали: страдает Дуська совсем не так, как на деревне девушки от любви страдают. Невозможно было ни отвлечь подружку, ни облегчить ее муки. Чувство это было столь сильным и необъяснимым, что сама Авдотья не находила ему названия, лишь с каждым днем жить ей становилось все горше.
В те времена ведовство было не просто суеверием, а суровой реальностью, частью повседневной жизни русского человека. Люди жили в мире, где грань между христианской молитвой и языческим заговором была тонка и призрачна.
В русской деревне к магии относились как к делу житейскому и практическому. Иная молодуха, задумав присушить к себе желанного парня, или баба, мечтающая образумить гулящего мужа, чтобы тот и любил, и почитал, — не колебались ни минуты: бежали к знахарке или сами шептали заветные слова.
Ворожба им казалась самым что ни на есть действенным средством, способным перекроить судьбу. Хотя церковь и государство клеймили такие поступки как бесовщину, в народной среде ведовство оставалось мощным, пусть и подпольным, способом влиять на жизнь.
Даже в просвещенном XVIII веке, когда по Европе катилась волна Просвещения, на русских просторах колдовские процессы шли с неослабевающей силой: с 1721 по 1740 год их было зафиксировано около 80 судебных разбирательств. А после выхода в 1731 году указа императрицы Анны Иоанновны колдунов предписывалось сжигать на костре, что придавало любовным чарам и «присушкам» особую, смертельную опасность.
История Авдотьи и Степана началась невинно, как и тысячи других крестьянских романов. Однажды пошла Дуська с девками по ягоды, и Степан, на беду ее, увязался за ними. Подруги смеялись над ее бледностью, а она боялась и глаз поднять на него, но и не видеть его не могла. Сердце разрывалось от странной тоски, и когда Степан затянул веселую песню, она не выдержала, бросила лукошко и убежала в лес, где горько заплакала на пенечке. Тут-то он и настиг ее, тронул за плечи, и Дуся, не в силах больше таить муку, выложила ему все:
— Люблю. Нету мочи, как тошно мне без тебя!
Степан, в отличие от честного Ивана, который позже станет мужем Авдотьи, не испугался такой девичьей страсти, он увидел в этой беде свою выгоду, ласково успокаивал Дусю, уверяя, что тоска пройдет, если они будут вместе, и убеждал не бояться позора и рождения внебрачных детишек.
— Прельщал такими словами, что боятца-де нечево, робят не будет, — показала позже на допросе Авдотья.
Обещания эти были сладкими, как мед, но душу грыз червь сомнения: бабушка всегда учила ее блюсти честь до свадьбы. Однако Степан был опытен и настойчив, ждал, пока страх в Дусе уступит место желанию. И она сдалась, назначив ему свидание у задних ворот, когда отец ее будет в ночном на сенокосе, а бабушка ляжет спать.
Так начался тайный деревенский роман, длившийся два с половиной года — «с полтретья года», как выражались тогда на Руси. Любовники встречались на мельнице, в поле, в других укромных местах, где их не могли застать.
Но странное дело: чем чаще они виделись, тем сильнее становилась тоска девки, уронившей свою честь. Теперь она мучилась не от невозможности быть с ним, а от кратковременности их свиданий, хотела быть с ним всегда, каждое мгновение, и эта нарастающая, всепоглощающая страсть пугала ее саму. Она жаловалась Степану, а он лишь отмахивался и крепче обнимал: «Ещё чаще будем видеться, коли тошно!» Но объятия любимого уже не приносили облегчения; в них была только отсрочка от агонии, что сжигала ее изнутри.
Прошла зима, отшумела весна, наступило новое лето, а тайные свидания всё длились. Однажды утром Дуся проснулась с дурнотой, и всё внутри похолодело: женское чутьё подсказало: она затяжелела. В панике, растрепанная и заплаканная, девушка побежала на мельницу к Степану, надеясь, что он, как обещал, найдет выход. Но он, услышав весть, изменился в лице и произнес только страшное:
— Забудь обо мне, Дуська. Твой грех, ты и думай.
Предательство Степана было страшным, но еще страшнее была непроходящая тоска. Авдотья, пометавшись в поисках выхода, бросилась к отцу с повинной. Крик стоял страшный, отец таскал ее за волосы, но имя обидчика она не выдала. Чтобы скрыть позор, отец в спешке выдал Дусю замуж за влюбленного в нее Ивана Иванова.
Венчание было пыткой: бабушка перевязывала лентами уже заметный живот, чтобы никто не догадался. Иван, одурманенный любовью, в первую брачную ночь ничего не заметил. Авдотья же притворилась больной и три недели пролежала на печи, пока не родила мальчика.
Трудно не заметить у жены рождение ребенка всего через такой короткий срок после свадьбы. Как ни добр был Иван, как ни любил он Авдотью, а стерпеть обиду не смог, пришел в ярость. Авдотья, чувствуя вину, рассказала мужу правду: о Степане, о свиданиях, о том, что до сих пор, несмотря ни на что, не может забыть своего первого мужчину.
— Что хощшь со мной делай, а мне и сейчас нету жизни без его, — признавалась Авдотья.
Иван, движимый ревностью и желанием найти причину своего позора, перерыл все ее вещи и нашел странную «грамотку». И муж, и жена азбуки не знали, прочесть, того, что было написано, не смогли, отнесли письмо к старосте, который приходился Ивану братом. И тот, ужаснувшись, перекрестился: это было не просто любовное послание, а страшный, богохульный заговор, подписанный именем Степана Борисова.
Выходит, что девка, которая не сохранила себя «в чистоте» до венца, не просто грешила, она действовала под влиянием колдовства?
Текст «заговорного письма», который сохранила история, леденит душу. В нем сплелись христианские образы с откровенно языческими и демоническими, ибо ведовство на Руси было глубоко двоеверным: смесью православных молитв с архаичными верованиями в сатану, Бабу-Ягу и «окиян-море»:
И далее, совсем уж жуткое обращение, снимающее все сомнения в магической подоплеке случившегося:
Не сразу, но и сама Авдотья поняла, что оказалась жертвой приворота. Как она рассказывала на допросе, именно тоска, которую она не могла объяснить, толкала ее в объятия Степана, заставляла соглашаться на грех и, в конце концов, сломала ей жизнь. Узнав о деле, староста, как и положено, доложил о небывалом преступлении против веры в Московскую синодальную контору, в январе 1734 года Степана Борисова схватили и привезли на допрос.
Мужчина повел себя хитро, сразу признался, что переписал это «заговорное письмо» на ярмарке у какого-то прохожего старика, но отрицал сам факт колдовства. Мол, все было по любви, по обоюдному согласию, а заговор — так, баловство.
— Авдотья сама ко мне бегала, — говорил он, — разве же в одном письме дело, если девке был я люб?
Но это не спасло. Дело происходило в разгар своеобразной «охоты на ведьм», объявленной императрицей Анной Иоанновной. Синод, в чьем ведении тогда были дела о богохульстве и колдовстве, признал Степана виновным в «явном волшебстве» и «прелюбодеянии». Приговор был суров: греть еретику в срубе.
Авдотьей так и не смогла вытравить из своего сердца тоску по Степану, даже узнав, что стала жертвой его приворота. На допросе она горько плакала, повторяя, что некуда ей было деться от этой тоски, которая была колдовством. Возможно, осознание того, что ее чувства были ненастоящими, принесло ей какое-то облегчение, а возможно, наоборот, оставило в душе пустоту более страшную, чем прежняя мука.
Ее дальнейшая судьба остается тайной, затерявшейся в архивных пыльных папках, вернулась ли она к мужу, ушла ли в монастырь или, не в состоянии жить, свела счеты с жизнью. Ее история осталась. Как напоминание о том, как слепая вера в чудо и суеверия могут искромсать человеческие судьбы.
