Сколько ночей провела она без сна, представляя, как кудри мужа ласкала чужая рука! Сколько слез пролила, вынужденная низко кланяться его любовнице! А теперь — ссылка.
Телеги уже стояли у крыльца. Сырой августовский ветер 1689 года трепал гривы лошадей, срывал с берез первые пожелтевшие листья. Евдокия Ивановна Голицына, урожденная Стрешнева, стояла на пороге собственного дома в Охотном ряду и смотрела, как слуги выносят узлы.
Обернулась к мужу. Князь Василий Васильевич, еще вчера — глава правительства, «царственныя большия печати сберегатель», стоял у окна и молча смотрел на улицу.
— Василий, — голос Евдокии дрогнул. — Ты хоть теперь скажи, стоило оно того?
Муж медленно повернулся. Красивое, холеное лицо, которое еще неделю назад натирали привозными мазями для хорошего цвета, аккуратная рыжеватая борода, которую расчесывали с душистым маслом (чтобы она наслаждалась!), осунулось и посерело.
— О чем ты, Дунюшка?
— О ней! — Евдокия Ивановна повысила голос, чего никогда не позволяла себе за двадцать лет брака. — О царевне твоей! Я годами терпела. Как шептались за спиной боярыни: «Голицын-де при царевне живет, яко муж при жене». Я молчала, детей растила, дом берегла. Думала — блажь, пройдет.
— Это не блажь, — ответил Голицын, отворачиваясь.
— Вот и получай теперь! — жена махнула рукой в сторону телег. — Не блажь? Я да дети твои в ссылку едем, в гиблые места, потому что ты свою зазнобу от брата родного защитить не сумел! Где она теперь? В монастыре! А ты где? С нами! Не она с тобой в ссылку едет!
Голицын шагнул к жене, хотел взять за руку, но Евдокия отдернула ладонь.
— Не тронь. Поеду. Детей не брошу, и тебя, окаянного, не брошу. Но знай: если бы не они, — она кивнула в сторону горницы, где возились с вещами сын Алексей и дочери, — я бы здесь осталась. Отреклась бы от тебя, пса! И на то, что снова тяжела, не посмотрела бы…
Так князь Голицын узнал, что жена носит их последнего ребенка, сына Мишеньку. За окном хрипло крикнул петух. Евдокия Ивановна поправила платок, утерла злые слезы и вышла на крыльцо — проверять, уложили ли теплые вещи для детей.
Князь остался один в опустевшей горнице, где еще вчера стояли немецкие диваны и висели зеркала в черепаховых рамах, а сегодня зияли пустотой темные пятна на стенах. Начинался путь вниз…
Кто она, женщина, которая годы делила мужа с царевной Софьей, а потом добровольно пошла за ним в ссылку? Евдокия Ивановна Стрешнева была второй супругой князя Василия Васильевича Голицына. До нее он был женат на Федосье Васильевне Долгоруковой, но детей первая супруга не родила и угасла рано. Вот ее, Дунюшку, и сосватали.
Евдокия происходила из рода, близкого к царской семье: она была дальней родственницей и полной тезкой царицы Евдокии Стрешневой — второй жены царя Михаила Федоровича, первого из Романовых.
В брак с Василием Голицыным она вступила около 1668 года, родила мужу детей: сына Алексея, дочерей Ирину и Евдокию. Были еще мальчики Петр и Иван, названные в честь царей, но Бог их прибрал, а Михаила Евдокия родила в том году, когда фавор мужа при дворе закончился. Женская доля такова: пока муж строил планы реформ, заводил дружбу с иностранными дипломатами, ходил в походы и вступил в связь с царевной Софьей, она вела дом.
В московских палатах Голицыных, помимо семьи, жили десятки слуг, повара, конюхи. В подмосковном селе Медведково — крестьяне, пашни, скотина. Евдокия Ивановна управляла всем этим одна, пока муж пропадал в покоях царевны.
Современники оставили о ней скупые сведения: «Жена его была тиха и богомольна, в дела мужа не входила». Но тихость не значит слабость. Чтобы годы нести крест жены публичного человека и публичного фаворита, нужна стальная воля.
История отношений Василия Голицына и Софьи началась в 1682 году, когда умирал царь Федор. Тогда Евдокия Ивановна еще надеялась, что это случайность. Но Софья, став регентшей, сделала Голицына не просто министром, а «сберегателем» — фактическим главой государства. Москва судачила:
— Голицын у Софьи в фаворе, иначе откуда б такие милости? Трудится, сердешный, не покладая… — дальше следовало понижение голоса и позорный хохот — любит русский народ острое словцо.
Историки до сих пор спорят, был ли у Голицына и царевны Софьи тайный брак и рождались ли дети. Под страхом казни болтали то одно, то другое.
— Вытравила, — уверенно кивала одна досужая баба. — Травки пила.
— Да нет же, родила в тайности, да отправила в монастырь, а не то еще куда, — махала рукой вторая. Бабы будут болтать всегда, даже под угрозой дыбы.
Законная жена публичный позор несла молча. Софья в письмах к Голицыну была подчеркнуто официальна. Лишь одна фраза выдает нежность: «Свет мой батюшка, князь Василий Васильевич! Надежа моя! Живи, радость, весело, а мы, чаю, скоро увидимся». Видимо, и Голицын называл Софью в письмах разными ласковыми словами.
Евдокия Ивановна таких посланий не получала. Она получала другое: уважение домашних и молчаливую благодарность мужа, который при всей своей страсти к царевне никогда не бросал семью. И не бросил бы — это было невозможно, князю с царевной оставались лишь тайные встречи.
Василий Голицын ведал Посольским, Рейтарским, Иноземным и Пушкарским приказами, при нем в 1686 году был заключен «Вечный мир» с Польшей. Россия оставляла за собой Киев, Левобережную Украину и Смоленск.
Платой за мир стали два Крымских похода. Софья отправила в степь любимого человека, хотя Голицын отбивался руками и ногами. Он был дипломат, а не воин. Воеводой он числился номинально: реально армией командовали Гордон и другие наемники.
Первый поход обернулся катастрофой. Степь горела. Лошади падали от бескормицы. Люди пили вонючую воду и умирали. Не дойдя до Перекопа, войско повернуло назад. Вину свалили на гетмана Самойловича, сослав его в Сибирь. Голицын вернулся в Москву героем. Софья осыпала его милостями: золотая чаша из царской казны (та самая, что раньше принадлежала патриарху Никону), вотчины, титулы.
В 1689 году — второй поход. На этот раз Голицын дошел до Перекопа. Но за воротами была голая, выжженная земля. Воды не было. Крымский хан предлагал переговоры, но не капитуляцию. Голицын снова отступил.
Пока Голицын воевал, рос младший брат царевны от ненавистной мачехи Натальи Нарышкиной. В 17 лет Петра женили на Евдокии Лопухиной. Женатый мужчина — человек самостоятельный, регентство сестры по логике было не нужно.
В ночь на 8 августа 1689 года в Преображенское прискакали гонцы, сообщили, что из Кремля идут стрельцы — убивать Петра и его мать. Достоверно неизвестно, был ли заговор на самом деле или это была провокация окружения Петра, чтобы побудить царя скинуть опеку сестры, но царь ускакал в Троице-Сергиеву лавру.
Голицын в это время находился в своем имении Медведково под Москвой, узнал о событиях, но не двинулся с места. Он вообще не любил силовых решений.
— Василий! Идет брат на меня! — прискакал гонец от Софьи.
Ответ Голицына история не сохранила, но он остался в имении, возможно, надеялся, что брат с сестрой помирятся. Не помирились. Василий Васильевич был вызван на допрос.
— Ты в заговоре не участвовал, это знаю, — сказал юный царь. — Но ты был правой рукой сестры. Ответишь.
— Я служил государству, — ответил князь.
— Государство теперь — я.
Ссылка была суровой, но не зверской. Петр I, который ненавидел старомосковскую косность, в Голицыне эту косность не находил. Князь был своим для Петра по духу, приговор ограничился лишением чинов и имений и отправкой в Архангельский край, без пыток и казни.
Сначала семья жила в Каргополе, потом в Яренске, затем — в селе Кеврола, и наконец осела в окрестностях Пинеги, в селе Красногорском. Места глухие, болотистые, комариные. Евдокия Ивановна не роптала. Организовала быт заново: вела хозяйство, лечила детей травами, учила дочерей рукоделию. Деньги, которые изредка присылал царь по челобитным мужа, тратила на еду и дрова.
Голицын в ссылке держался молодцом: завел лошадей, общался с местными, лечил крестьян и даже, по свидетельствам, «учил девок петь песни московские». Но за этой внешней бодростью стоял каждодневный труд его жены, которая тащила на себе весь дом.
Сыновья подрастали. Алексей уже не помнил московского великолепия, а Мишенька того великолепия вовсе не видел — только холодные избы и строгое лицо матери. Именно ей сыновья Голицына будут обязаны тем, что выжили, выучились и после смерти отца смогли вернуться в Москву и продолжить род.
21 апреля (2 мая) 1714 года князь Василий Васильевич Голицын скончался. Ему шел 72-й год. Евдокия Ивановна пережила его на несколько лет. Похоронили мужа в Красногорском Богородицком монастыре, в 15 верстах от Пинеги.
Вдова, которая была невинной жертвой всей этой истории, добилась разрешения вернуться в Москву. Старая, усталая, но с прямой спиной, она въехала в город, который не видела четверть века. Ее московский дом в Охотном ряду был давно разорен и отписан казне.
Княгиня Голицына не оставила мемуаров. Ее история осталась в челобитных, которые она писала царю, и в памяти детей. Дочери пристойно вышли замуж, младший сын Михаил был женат, но не оставил детей. А вот потомству Алексея Васильевича предстояло уверенно войти в историю.
Старший сын Евдокии Ивановны женился на Марфе Ивановне Квашниной, боярышне старого московского рода. Их сына Михаила ждал и политический взлет, и позорное падение. Под сдвоенной фамилией Голицын-Квасник (по роду матери — Квашниной) стал он шутом при дворе Анны Иоанновны. Это его свадьбу с калмычкой Бужениновой сыграли в Ледяном доме. Но дети Михаила Голицына-Квасника и его внуки войдут в число российских вельмож, сенаторов, ученых.
За громкой историей противостояния царственного брата с сестрой, за романтической линией Голицына с Софьей почти не видно другую историю — судьбу тихой, незаметной женщины, которая годы терпела измену и двадцать пять лет делила с неверным мужем ссылку, хотя могла бы остаться в Москве, сославшись на болезнь или малолетство детей.
Могла ли она поступить иначе? В XVII веке — вряд ли. Уйти от мужа, даже изменяющего, даже опального, значило опозорить род, лишить детей будущего, навлечь на себя гнев церкви. Но дело не только в обычаях. В письмах и челобитных Евдокии Ивановны чувствуется не только долг, но и что-то большее. Может быть, та самая любовь, которая прощает всё, даже то, что простить невозможно.
***
Когда телеги тронулись от крыльца в Охотном ряду, она молчала. Ветер трепал ее волосы, резче обозначились скорбные складки у рта. Голицын взял ладонь жены в свою, она не противилась.
— Прости меня, Дунюшка, — сказал венчанный муж.
— Бог простит. А я — уж как смогу.
Автор хочет верить, что Василий Голицын все же сказал эти самые слова Евдокии.
