— Он целует императорских дочек, — шептали Прасковье, — говорят, что входит к ним в комнаты запросто!
Ей пришлось сдержаться, чтобы не закричать. Эти настойчивые голоса, эти люди, которые лезли в ее жизнь своими грязными руками, приносили Прасковье настоящие страдания. Почему они считают своим долгом рассказать ей обо всем? Ранят ее, явно наслаждаясь этим?
«Потому что все ненавидят твоего мужа», — как-то сказали ей. И здесь она должна была согласиться. Григория Распутина, «черного старца», действительно ненавидела вся эта высокомерная знать. А она, Прасковья, была и оставалась его собственностью. Его вещью.
Словом, лезет Гриша выше,
Красны дни пришли для Гриши:
И в столицу Петроград
Прибыл он, как на парад. – прочтя эти строчки, дочь Григория, Марочка, задохнулась от ярости.
— Они ничего не знают о нем, — произнесла Марочка.
Мать устало кивнула. Но кому и что они могли доказать? И был ли в этом хоть какой-то смысл? Как поведать этим людям, для которых все, что не относится к их кругу – смешное, нелепое, лишнее – что Гриша с младенческих лет умел врачевать? Что видел наперед, что происходит? Она не знала. Ее собственных познаний не хватало, чтобы даже ладно произнести защитную речь в пользу мужа…
…Она была с ним счастлива в самом начала. Ох, как она была счастлива! Хлопотала по хозяйству, вставала раньше всех, чтобы к завтраку уже все на столе стояло – горячее, свежее, как Гриша любил. И смотрела, как муж завтракает, счастливыми глазами, и прижимала к животу ладони, где ворочалось дитя.
Гришка и сам старался изо всех сил. Родные не могли налюбоваться: до чего же отличная сложилась семья! А потом родился первенец, и… угас несколько месяцев спустя. Плачущую Прасковью утешала свекровь: «Будет, будет тебе рыдать. Ты еще молодая, обязательно с ребятишками сложится».
А Гришка вдруг как-то посуровел. И раньше он мог взглянуть так, что кровь застывала в жилах, а теперь он и вовсе стал похож на местного чародея – растил бороду, выглядел угрюмым и каким-то слишком тихим. Замышлял что-то?
— Мало я о Боге думал, — однажды сказал Григорий своей жене. — Вот и причина беды.
А потом собрал котомку и ушел в монастырь. И три месяца молился, сидя на куске хлеба и воды. А когда вернулся – осунувшийся, бледный, жена не произнесла и слова упрека. После этого Прасковья быстро забеременела снова, и родила в положенный срок мальчика, Диму.
Чадушко обожали все: баловали, миловали, нахваливали. Двум дочкам, которые появились на свет позже – Матрене и Варе – столько любви не доставалось. Хотя Марочку (так в семье называли Матрену), Гришка по-особому очень любил. Она и похожа на него была до чрезвычайности.
Успокоилась Прасковья совершенно, обрадовалась, что жизнь наладилась. Она понятия не имела, что по ночам приходят к Григорию странные сны. В них он то летал, то разговаривал с ангелами, а порой образы сменяли друг друга – резко, страшно, отчего он подскакивал в ночи, утирая испарину. Снилась черная река с наледью, бледной высокий мужчина, который держал в руках какой-то блестящий предмет. И женский голос позади, голос, ради которого он и пришел…
Просыпался, творил молитву, мрачнел. И с каждым днем становился мрачнее, так что даже посторонним стало очевидно – терзается душа Григория.
— Уж не любку ли себе завел? – спрашивали у Прасковьи соседки.
А та зло отмахивалась. Какая любка! Она для Григория была милее всех – она и услада, и хозяйка, и вещь его, навеки к нему прикрепленная…
Однажды он ехал с мельницы, где только что начали молотить отвезённое зерно, как на дороге попросился подвезти молодой человек. Был это студент, Милетий Заборовский, изучавший богословие. Пока ехали, разговорились. Иногда чужому человеку легче раскрыть душу, вот и разоткровенничался Григорий: про свои сны рассказал, про смутную тоску на душе.
— Господь тебя позвал. – просто сказал Милетий. – Вот и весь сказ.
А потом порекомендовал Григорию идти в Верхотурье, в монастырь. Если вера крепка, то там монахи ему помогут – все, что надо, растолкуют. Глядишь, печаль сама и уйдет с души.
Проводив студента, возвращался домой Григорий в ужасных сомнениях: и дом у него, и жена любимая, и трое детишек. Что делать? А в голове гудело: «Решайся».
Всю ночь он молился перед образом Божьей Матери. А поутру, когда Прасковья стала собирать на стол, объявил, что уходит.
Крынка с молоком выскользнула из ее рук, и белая жидкость выплеснулась на пол, на половики, на Прасковьино платье… Уже рыдать хотела, умолять, чтобы не бросал ее, но муж объяснил, что не семью меняет. Идет к монахам. «А разве ж к монахам, так это же хорошо, — позже говорила себе Прасковья, — любит нас, значит. Но с Богом поговорить хочет».
Медленно вытерла пол, убрала осколки. А потом попросила Григория, чтобы он не тянул время. Долгие проводы – лишние слезы. Раз решил, значит, так тому и быть. Плакала потом тихонько в сенях, а затем, утерев глаза, принялась за работу. Коли одна осталась на хозяйстве, бездельничать нет смысла.
Она крутилась, поднимала детей, стряпала, убирала… Год пролетел незаметно. Однажды дверь со стуком отворилась, и вошел незнакомец – худой, грязный, какой-то всклокоченный. Дети захотели кричать от страха, но Прасковья прижала руку к сердцу:
— Гришенька!
Это был он. Дети принялись ласкаться, потом прибежали соседи. Гармошку принесли, плясать начали, а Прасковья держала своего Гришу за руку, и не могла отпустить. Марочка так и уснула внизу, на лавке, пока другие танцевали. Потом ее, спящую, тихонько отнесли в комнатку и положили рядом с куклами. И выражение безмятежного счастья не сходило с лица девочки.
Неужели счастье? Наладилось все? Прасковья надеялась, но в сердце нет-нет, да и стучало: «На побывку Гришка пришел, опять уйдет». Так оно и было. Рассказал муж, что Симеон Верхотурский велел ему странствовать и спасать людей. Поэтому, проведя некоторое время в семейном кругу, взял посох, да отправился в Казань.
С большим интересом его принял и выслушал архимандрит Хрисанф. Сам человек незаурядный, он сразу распознал в Григории «божью искру». Они часто беседовали обо всем, а потом Хрисанф возьми и напиши дальше, в Петербург, архимандриту Феофану, инспектору духовной академии. Ну а тот, близкий к императорскому дому, вскоре поведал о Григории царю.
«Мой отец никогда не называл мне точной даты своей первой встречи с царской семьей, — позже писала в своих мемуарах Марочка, — но вероятно, это случилось 31 октября 1905 года, так как на следующий день царь записал в своем дневнике: «Мы встретили Божьего человека».
И да, вопрос фамилии! В предыдущей статье мне уже «указали на неточность» — про фамилию черного старца. Я специально не стала вступать в дискуссию, потому что сама Марочка Распутина расставила все точки над «и», и подробно объяснила происхождение той самой, якобы настоящей фамилии «Новый» или «Новых».
Эту фамилию, с ее слов, придумал… наследник престола очень скоро после знакомства Григория Ефимовича с Романовыми. Мальчик увидел незнакомца, потянулся к нему и очень весело закричал:
— Новый! Новый!
Вот тогда и выправили бумаги на новое имя. А прежде (да и после тоже!) Григорий именовался Распутиным. Это и есть его настоящая фамилия! А не выдумка, будто бы дали ее за лихость и… сами знаете что.
Устроившись в Петербурге, Григорий позвал в столицу детей. Марочку распирало от гордости, что ехали они в отдельном вагоне. Мама тогда оставалась дома…
«Я не была дикаркой, хоть и росла в деревне, но так спокойно, как отец, научилась держаться с господами очень нескоро. Я знала, что отца в отличие от прочих окружает какая-то тайна. Знала, что мой отец особенный. Но при этом воспринимала только как любимого отца. До остального мне дела не было». – рассказывала Марочка.
Отца она видела нечасто – он постоянно отсутствовал, у него было много дел и встреч. Но слышала, как про него со злобой говорят. Придворные завидовали той огромной власти, которую имел Григорий над императором и императрицей. А еще Григорий начал давать советы… не только по части здоровья наследника престола. Ругал англичан, хотя они состояли с Романовыми в близком родстве, и умолял царя не вести с ними дел.
Анна Александровна Вырубова — фрейлина и любимица царицы – помогла найти квартиру для детей Григория. Там, на Гороховой улице, с 10 часов утра и до часу дня принимали посетителей, каждого со своей бедой. Иногда приходило по двести человек…
Однажды Григорий сказал дочери, что их ждут на обед в императорском дворце и Марочка пришла в ужас: как себя вести? Что делать? Этому ее мама не учила… За ними прислали экипаж с гербами и слугами. Навстречу вышли государь Николай Александрович и Александра Федоровна с детьми. А потом всех повели к богато убранному столу.
Чего там только не было! И икра, и пирожки, и разные закуски, названия которых Марочка не знала. А одна из княжон позвала девочку играть в «догонялки», и помчались по дворцу императорская дочка и Марочка Распутина…
…Прасковья приехала двумя годами позже. В лучшем платье, которое в столице выглядело, словно линялая тряпка. Первое, что она услышала в столице – это слухи про ее мужа. Про то, что он запросто входит к великим княжнам, и сама императрица принимает его чересчур часто. Плакала от этого, но Григорий велел ей успокоиться: мало ли, что болтают злые люди.
Вскоре Прасковья познакомилась и с императрицей, но страшно заробела. Ей, простой крестьянке, было неловко рядом с супругой государя. Она старалась встать позади Григория, спрятаться за его спиной. Он подтолкнул Прасковью вперед, а императрица протянула женщине руку — как будто бы своей хорошей знакомой или родственнице.
Придворная жизнь не пришлась Прасковье по вкусу, но она смирялась с ней потому, что муж настоял. А она была его частью, его вещью, ей надо было находиться рядом. Негоже это — семья по раздельности! Но в душе ныло: не место им в столице, надобно возвращаться назад. Да и Григорий как-то обмолвился: «Петербург опустеет, останутся призраки». Что им делать в пустом городе?
А потом его не стало.
Черная река с наледью – все как в его снах. Высокий худой человек – князь Феликс Юсупов (впоследствии он будет похваляться этим). Женский голос за спиной – голос княгини Ирины Юсуповой, которая якобы и позвала старца во дворец на Мойке. Заманила в ловушку. Сейчас во дворце Юсуповых можно посмотреть на целую инсталляцию о том самом последнем дне в жизни «черного старца».
Он, действительно, умел облегчать страдания цесаревича Алексея. Остальное — домыслы. Он и правда за несколько месяцев до вступления России в Первую мировую умолял Николая II не поддаваться на провокацию. Однако в день, когда надо было принимать решение, Григория специально увезли из Петербурга. Многие силы хотели, чтобы Россия приняла вызов и… рухнула.
Так и произошло.
Прасковья больше не выходила замуж. Ее дочь Марочка оказалась за границей, где к ней было приковано повышенное внимание, как к дочери черного старца. А вдова Распутина скончалась в 1936 году, шепча имя Гриши.
А что другие дети? Варвара осталась в советской России. Пыталась скрывать свое происхождение, вела тихую и тяжелую жизнь в послереволюционной Москве. Заболела тифом и скончалась в 1925 году. Дмитрий остался с матерью в Сибири, пытался жить крестьянским трудом. В период коллективизации и борьбы с «социально чуждыми элементами» был лишен прав, подвергся аресту и отправлен в ссылку на Север. Там он и закрыл глаза навеки, в ссылке в 1933 году.
Исчез род старца. Словно его и не было.
