Слугам велели не подходить: слишком ценная добыча содержалась там! Эту княжну гетман мечтал обменять на большой кошель с золотом, а может и еще на что…
— Девчонку только оставлю себе, — хмыкал он. — Вырастим невесту княжеского рода, а потом решим, кому достанется. Такими не разбрасываются.
В погребе почти всегда было темно: лишь на рассвете, с восточной стороны, в небольшую щель проникал тонкий, как кинжал, луч света. Глядя на него, Дарья крестилась и шептала слова молитвы. Этот луч символизировал ее надежду когда-нибудь оказаться на свободе…
Только старый немой слуга гетмана Дорошенко был допущен до этого помещения. Дважды в день он приносил Дарье и ее трем детям кувшин молока и хлеба. Этого категорически не хватало, а ведь Дарья ещё кормила младенца! Незадолго до этого заточения она родила девочку, которую даже не успели окрестить.
Испуганные старшие ребятишки — двух лет и одного года — жались к матери и часто плакали. Эти звуки, доносившиеся из погреба, велено было игнорировать. Но однажды повариха Марта, наполовину полька, наполовину русская, не выдержала и отправилась к Дарье. Принесла ей немного овощей, кусок мяса и пирожки.
— Спасибо, — сказала Дарья и голос её дрогнул.
Она догадывалась, почему она здесь. Гетман Дорошенко избавившись от её мужа, надеялся написать в Москву, к Дарьиной родне. Была она дочерью князя Долгорукова и его первой жены (впрочем, на этот счет у историков есть разночтения, и Дарью называют дочерью другой его жены). У князя водились деньги, да немалые. Был он близок к трону: сам государь Алексей Михайлович приезжал к нему в гости. Однажды, при хорошем расположении духа, просто пожаловал князю собственную роскошную бархатную шубу, золотой кубок и 70 рублей к окладу.
Вот и задумали злые люди поживиться.
Дарья родилась весной 1639 года, в Москве. Девочкой была допущена ко Двору царицы Марии Милославской. Знала лично царевен, дочерей Алексея Михайловича, играла с ними, качалась на качелях. Каждое лето перед дворцом ставили сезонную забаву – большие качели! Звенящий девичий смех разносился далеко вокруг. А зимой заливали горки… Как далеко теперь было счастливое детство!
Отца Дарьи ставили воеводой то в Казань, то в Новгород, то в Астрахань. Семья не всегда следовала за ним, оставалась в Москве. В 1645-м, когда не стало матери Дарьи, отец сразу сказал: детей возьмёт под свое крыло родня, а он сам снова отправляется на место службы.
Он быстро взял новую жену из княжеского рода Засекиных, но и та скончалась вскоре после свадьбы. Потом была третья супруга, из родственного царям рода Колтовских, которой судьба тоже отмерила немного времени. Начали поговаривать, что всех своих жен изводит князь Долгоруков — что ж они на земле не задерживаются!
А еще начались проблемы с церковью. Согласно православным обычаям, венчаться разрешали трижды. А князь возьми и задумай новый брак!
— Нельзя, князь, — повторял священник.
— Так что же, во грехе прикажешь жить? — возмутился Долгоруков. – Царю Иоанну Васильевичу ведь позволили!
В 1654 году князю все-таки удалось получить разрешение на брак с Прасковьей Тимофеевной Исканской, дочерью стольника Тимофея Васильевича Исканского. Дарье в ту пору было пятнадцать, и мачеха была старше ее только на три года…
Отцу было не до неё, мачехе тем более. Годы бежали, пора было идти замуж, а князь все не спешил решать Дарьину судьбу. Сватались к ней? Никто не ведает. Но уже начали посмеиваться знакомые и сослуживцы князя: дочь-то – никому не пришлась по вкусу! Известно, что в 1665-м на двор к Долгоруковым со сватами приехал гетман Брюховецкий, на что ему ответили радостным согласием. Сбыли залежалый товар с рук!
Венчались в Москве. Приданое княжне выделили изрядное! Иван Мартынович был на шестнадцать лет старше жены, и шептались, что он, будучи поляком по происхождению, несмотря на переход в православие, в душе так и остался иноземцем. Доверять ему, дескать, боязно.
Службу в Войске Запорожском он начал в 1648 году как старший джура (то есть, адъютант) при гетмане Богдане Хмельницком, а потом был известен как «мартынец» (подножка) Хмельницкого. Брюховецкий упоминается в реестре 1649 года среди казаков Чигиринской сотни именно как «мартынец» гетмана.
Хмельницкий высоко ценил Ивана. Незадолго до своей кончины попросил, чтобы тот взял на себя воспитание его сына, Юрия. Позже Юрий Хмельницкий назначил Брюховецкого наместником в Чигирине, куда и привезли княжну Дарью. На тот момент Иван Мартынович и сам назывался гетманом.
Он старался усидеть на двух стульях — быть своим в Сечи, а попутно подписал договор с русским государем. К свадьбе с Дарьей получил от Алексея Михайловича боярский титул.
— Богато живёт наш гетман, — хмыкали его противники. – Уж больно хорошо идут дела!
Дарья была бесконечно далека от политики и от интриг. Она поклялась перед образами стать хорошей женой для Ивана Мартыновича и слово свое собиралась сдержать. Сразу понесла, но ребёнка до срока не доносила.
Узанв об этом, Иван Мартынович был вне себя. Чёрная туча набежала на чело гетмана.
— Ведьмины происки! — кричал он. – Извели, специально порчу наслали!
Велел расследовать, нашёл трех знахарок, которых обвинил в злом умысле. Карал сурово.
На его счастье, Дарья понесла снова. Родила в 1666-м и в 1667-м двух мальчиков-погодок, потом забеременела третьим ребёнком. Когда на свет появилась дочь, то гетман решил, что назовут они её в честь девы Марии…
Но увидеть, как она выросла, что случилось дальше, гетману было не суждено. Полугода не прошло, как его не стало, а его жена с детьми была заперта в погребе. И только тихие вскрики напоминали, что там кто-то есть. Тот, кто взял в плен Дарью Брюховецкую, строил далеко идущие планы и на ее счет, и на счет ее детей.
