Этот человек, который только что закончил партитуру, от которой через сто лет будут плакать миллионы откладывает перо, смотрит на свечу и думает не о славе. Он думает о том, хватит ли денег на обед завтра.
Именно так выглядели будни Петра Ильича Чайковского. Не бронзового классика с постамента, а живого, нервного, вечно сомневающегося человека с трясущимися руками и бессонницей.
Он родился в 1840 году в Воткинске, маленьком уральском городке, где отец служил горным инженером. Семья была большой, шумной и, по меркам того времени, вполне обеспеченной. Маленький Петя рос чувствительным ребёнком. Гувернантка Фанни Дюрбах вспоминала потом, что он мог расплакаться от музыкальной фразы, услышанной случайно через стену. «Эта музыка у меня здесь, здесь», говорил он, прижимая ладони к вискам. «Она не даёт мне покоя, даже когда её не играют».
Но семья не видела в этом призвания. Отец определил сына в Императорское училище правоведения в Петербурге. Мальчику было десять лет, когда его оторвали от матери, от дома, от всего, что он любил. И это ранило его так глубоко, что рана не затянулась никогда.
А потом, когда ему было четырнадцать, умерла мать. От холеры. Быстро, страшно, без прощания. Пётр узнал об этом из письма. Просто из письма. Он стоял в казённом коридоре училища, держал листок бумаги и не мог вдохнуть.
Возможно, именно тогда что-то сломалось внутри. Или же, родилось. Потому что боль, которую он не мог выразить словами, потом зазвучала в его музыке так, что от неё до сих пор сжимается горло.
Он окончил училище и несколько лет прослужил чиновником в Министерстве юстиции. Представляете? Человек, написавший «Лебединое озеро», перебирал бумаги в канцелярии. Носил форменный сюртук, ходил на службу к девяти, переписывал документы аккуратным почерком.
И ненавидел каждую минуту этой жизни.
В 1862 году он поступил в Петербургскую консерваторию. Ему было двадцать два. По меркам музыкального мира, это поздно. Очень поздно. Его однокашники были моложе на пять, а то и на десять лет. Но Антон Рубинштейн, великий пианист и основатель консерватории, разглядел в нём что-то такое, ради чего стоило рискнуть.
А вот денег больше не стало. Уйдя со службы, Чайковский потерял жалованье. Отец к тому времени разорился, помогать не мог. Начались годы, которые сам Пётр Ильич позже называл «хроническим безденежьем». И это мягко сказано.
Он снимал крошечные комнаты, занимал у друзей, экономил на еде. В одном из писем брату Модесту он писал: «Я сижу без копейки и не знаю, как доживу до конца месяца. Голова полна музыки, а желудок пуст». Эта фраза могла бы показаться романтичной, если бы не была буквальной правдой.
В 1866 году Николай Рубинштейн, брат Антона, пригласил молодого композитора в Москву, преподавать в только что открытой Московской консерватории. Чайковский согласился мгновенно. Но жалованье профессора было скромным, пятьдесят рублей в месяц. Для сравнения: приличная квартира в Москве стоила двадцать пять рублей, а ведь нужно было ещё есть, одеваться, покупать ноты.
Изначально он жил у самого Рубинштейна. Буквально в его квартире, через стенку. Николай Григорьевич был человеком шумным, общительным, любил принимать гостей до глубокой ночи. А Чайковскому нужна была тишина. Абсолютная, звенящая тишина, в которой он мог слышать свою внутреннюю музыку.
Он писал по ночам, когда дом затихал. Сидел при свечах, кутаясь в плед, потому что дрова тоже стоили денег. Из-под его пера выходили симфонии, а пальцы синели от холода.
Знаете, что меня поражает в этой истории? Не сам факт бедности. Многие великие люди начинали в нищете. Меня поражает то, что Чайковский оставался в ней так долго. Он уже был признанным композитором, его оперы ставили, его симфонии исполняли лучшие оркестры. Но деньги утекали, как вода сквозь пальцы.
Отчасти причина была в его характере. Пётр Ильич не умел отказывать. Родственники без конца просили у него взаймы. Братья, племянники, дальние родственники, все знали, что у знаменитого композитора можно попросить. И он давал. Даже когда не было. Занимал, чтобы отдать другим.
Один случай особенно красноречив. В 1877 году, получив крупный гонорар за оперу «Евгений Онегин», он тут же раздал большую часть денег. Брату Анатолию на переезд. Племяннику на учёбу. Старой знакомой, которая прислала слёзное письмо. Через две недели он снова сидел без гроша и писал Надежде Филаретовне фон Мекк о том, что не может заплатить за гостиницу.
Надежда Филаретовна. Вот ещё одна невероятная глава в этой жизни.
Она была вдовой железнодорожного магната, одной из богатейших женщин России. В 1876 году она написала Чайковскому письмо. Начала с восхищения его музыкой. Потом предложила финансовую помощь. А потом между ними завязалась переписка, которая длилась тринадцать лет.
Шесть тысяч рублей в год. Именно столько она назначила ему ежегодного содержания. По тем временам это были очень хорошие деньги. Но главным условием было: они никогда не должны встречаться лично. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.
И они не встретились. За тринадцать лет переписки, за тысячи писем, полных откровенности, за все эти годы, когда она была для него ближайшим другом, опорой и, может быть, единственным человеком, понимавшим его до конца, они ни разу не сели друг рядом с другом.
Однажды они случайно столкнулись на улице во Флоренции. Оба растерялись. Приподняли шляпы, кивнули и разошлись. Это всё.
А теперь о той стороне жизни Чайковского, которую долго замалчивали. О его одиночестве. О «особенной любви», как это называли в те времена.
Пётр Ильич всю жизнь мучился от невозможности быть собой. В Российской империи за это грозила каторга. Не метафорическая, а самая настоящая, сибирская. Он жил в постоянном страхе разоблачения, и этот страх отравлял ему каждый день.
В 1877 году он совершил поступок, который сам потом называл безумием. Женился. На Антонине Милюковой, бывшей студентке консерватории, которая буквально преследовала его своими письмами. Она писала, что умрёт, если он не ответит ей взаимностью. И он, мягкий, не умеющий отказывать, терзаемый чувством вины за свою природу, согласился.
Брак обернулся катастрофой. Через несколько недель после свадьбы Чайковский был на грани помешательства. Он не мог находиться рядом с женой. Не мог спать, есть, работать. В октябре того же года он вошёл по пояс в ледяную Москву-реку, надеясь заболеть и умереть. Не вышло. Организм оказался крепче, чем душа.
Далее друзья вмешались. Брат Анатолий и Николай Рубинштейн на деле увезли его из Москвы. Отправили за границу, подальше от Антонины, от слухов, от всего. Развода не было, супруги просто перестали жить вместе. Антонина ещё много лет преследовала его требованиями денег, угрозами, скандалами. Она стала его кошмаром наяву.
А он продолжал писать музыку. Четвёртую симфонию, которую посвятил Надежде фон Мекк, он создавал именно в эти чёрные месяцы. Послушайте первую часть. Тот зловещий, неумолимый мотив валторн в самом начале. Он сам объяснял: это рок, это судьба, которая висит над головой и не даёт быть счастливым.
Какой ценой даётся великая музыка?
После бегства из Москвы начались годы скитаний. Чайковский жил в Италии, Швейцарии, Франции. Снимал комнаты в маленьких городках, избегал светского общества, работал по двенадцать часов в день. Деньги фон Мекк позволяли ему не думать о хлебе насущном, но роскоши не было и в помине.
В письмах этого периода он часто описывал свой быт. Скромная комната с видом на озеро. Рояль, взятый напрокат. Стопка нотной бумаги. Свечи, потому что керосин дорог. Прогулки в одиночестве по горным тропинкам. И бесконечная работа.
«Лебединое озеро» он написал ещё в 1876 году, до всех этих потрясений. Но первая постановка провалилась. Дирижёр был слаб, балетмейстер не понял замысла, танцовщики привыкли к простенькой музыке Минкуса и Пуни. Чайковский был раздавлен. Он искренне считал, что балет не удался.
Прошло почти двадцать лет, прежде чем Мариус Петипа и Лев Иванов поставили «Лебединое озеро» так, как оно того заслуживало. Но Чайковский этого уже не увидел.
В 1890 году случилось то, чего он боялся больше всего. Надежда Филаретовна фон Мекк прервала переписку. Резко, без внятных объяснений. Написала, что разорена и больше не может выплачивать содержание.
Но дело было не только в деньгах. К тому времени Чайковский уже неплохо зарабатывал. Дело было в разрыве связи. В потере единственного человека, перед которым он мог быть полностью откровенным. В молчании после тринадцати лет непрерывного разговора. эОн писал ей. Раз, два, три. Письма оставались без ответа. Позже выяснили, что фон Мекк была тяжело больна, постепенно теряла рассудок, и решение о прекращении переписки, возможно, принимала не она сама, а её семья. Но Чайковский этого не знал. Он чувствовал себя преданным и брошенным.
«Мне горько и обидно», писал он брату Модесту. «Не из-за денег. Деньги теперь у меня есть. Мне больно оттого, что она, видимо, никогда по-настоящему не дорожила мной. Что всё это было для неё только причудой».
Он ошибался. Надежда Филаретовна умерла через несколько месяцев после него и до последних дней хранила его письма.
Последние годы Чайковского были отмечены странным противоречием. Внешне всё складывалось блестяще. Его знал весь мир. В 1891 году он ездил в Америку, дирижировал на открытии Карнеги-холла в Нью-Йорке. Публика встречала его овациями. Газеты писали о нём как о величайшем из живущих композиторов.
А внутри была пустота. Тоска, от которой не спасали ни аплодисменты, ни путешествия, ни работа. Он продолжал писать, и музыка становилась всё глубже, всё темнее, всё пронзительнее. Пятая симфония. «Пиковая дама». «Щелкунчик».
И конечно же, Шестая симфония. «Патетическая».
Он дирижировал её премьерой в Петербурге 16 октября 1893 года. Через девять дней его не стало.
Официальная версия: холера. Выпил некипячёную воду в ресторане. Та же болезнь, что забрала его мать почти сорок лет назад. Странное, пугающее совпадение.
Но были и другие версии. Шёпот о том, что он выпил воду намеренно. Что ему кто-то «посоветовал» это сделать, чтобы избежать скандала. Доказательств нет. Есть только вопросы, на которые уже никто не ответит.
Мне трудно думать о Чайковском как о памятнике. Всегда, когда я слышу тему лебедей из второго акта или финал Шестой симфонии, я думаю о человеке. О его озябших пальцах над клавиатурой. О его бессонных ночах. О письмах, в которых он признавался в одиночестве с такой откровенностью, на какую способен только отчаявшийся.
Он прожил пятьдесят три года. Создал десять опер, три балета, шесть симфоний и сотни других произведений. Заработал мировую славу и умер в съёмной петербургской квартире.
А музыка осталась. Та самая, которая родилась из боли, из страха, из невозможной любви и хронического безденежья. Из жизни, которая была чем угодно, но только не бронзовой легендой с постамента.
Послушайте сегодня вечером что-нибудь из Чайковского. Не как фон. По-настоящему послушайте. И, может быть, вы услышите в этих нотах то, что он так и не смог сказать словами.
