— Ужо успеется, — мягко проговорила она, — что ты, касатик, куда спешишь?
Под пеленой метался и тяжело дышал пленный француз. Подскакивал, оглядывал безумным взором старую конюшню, а потом снова падал без сил. Казалось, он хочет сорваться и бежать, вот и Матрена так поняла. Положив руку на его горячий лоб, она уговаривала его не торопиться. Простая крестьянская ласка.
Ей было семь, когда Мотя потеряла родителей. Мать умерла родами, отец как-то сразу сдал, и тремя годами позже отправился за женой. Они были государственными крестьянами, то есть, имели личную свободу, но никаких средств не скопили. Малышку-сироту отправили жить к родне, в село под Казанью, и эта самая родня помыкала Мотей, словно прислугой.
Дело в том, что Материн брат, дядя Кузьма, выбился в купцы. Носил окладистую бороду, был прижимист и суров. Всю семью держал в кулаке. Нищей племяннице сразу объяснил – она будет работать. Присматривать за его меньшими детьми, а при случае подсобить на кухне. За это ее будут кормить и одевать. Никто не обидит, если станет вести себя, как надобно.
— А как? – жалобно спросила Мотя.
— Не перечить и делать все, что скажут, — отрезал купец.
Горек хлеб сироты. Мотя всегда недоедала, одевалась в обноски, но была для купца Головлева верной прислужницей. С зари топила печь, потом шла кормить птицу в курятнике, прибирала в горнице. К обеду у Мотя успевала сделать с десяток дел. К вечеру так уставала, что засыпала на сундуке, где ей выделили место, едва голова касалась одеяла.
Удивительно, но она совершенно не растеряла умения удивляться, надеяться, любить. Улыбалась солнцу, подпевала птицам. Радовалась за хозяйских дочек, которые выходили замуж. Сколько нерастраченной нежности скопилось в ней к девятнадцати годам! Она была готова излить ее, однако дядя не спешил выдавать племянницу замуж. Такая и самому в хозяйстве пригодится. Разве что, найдет для Моти хорошего слугу или приказчика, чтобы они оба ему помогали.
Когда грянул 1812 год вся Россия вздрогнула. Собирали деньги на снаряжение, создавали полки в городах из тех, кто остался. Дворяне выделяли из своих средств сотни тысяч рублей, купцы старались не отставать. Вся страна готовилась отразить нападения французов и помочь своим. Вот и дядя Моти расщедрился первый раз в жизни.
Он отправил в помощь императорской армии десяток лошадей, провиант и двух слуг. А еще Мотю – чтобы помогала ухаживать за ранеными. На каком-то постоялом двое она помогала местному задерганному лекарю. Тот отправлял ее за водой, потом за снадобьями, иногда просил подержать маленькую пилу…
Лазарет разместили прямо в конюшне. Говорили, что она принадлежит графу Толстому, как и вся земля в этой местности. Но Моте было все равно. Он просыпалась засветло, а потом принималась вытирать испарину, менять повязки… Раненых было много, но мундир одного из них показался ей… странным.
— А у нас что, француз имеется? – однажды ахнула Мотя.
Врач сердито блеснул стеклами своих очков.
— Врачебный долг, — резко проговорил он, — не делит людей на своих и чужих! Вам бы надо это знать!
Откуда ей было это знать! Позже она увидела, что в старой конюшне, среди русских офицеров, лежали и стонали от ран еще и десятки подобранных французов. Молодые, иногда безусые, с бледными потерянными лицами они не могли поверить, что враг будет к ним так милостив.
Но больше всех Моте запомнился один. Смурной, с копной темных курчавых волос. Он дольше других метался в лихорадке, а когда пришел в себя, то назвал одну только фамилию – Шале.
— Ну, Шале, принесла тебе обед, — весело говорила Мотя.
Она садилась подле него и наблюдала, как он жадно ест. Было ему лет тридцать, не больше. Высокий, красивый, гордый. Стыдно ему было, что помощь оказали те, к кому он пришел с оружием. Мотя со своей деревенской смекалкой быстро сообразила, что к чему. И, однажды обнаружив, что он рыдает среди ночи, принесла ему иконку.
— Матерь Божья, — сказала она. – Гляди, она всех нас равняет.
Он не понимал ни слова по-русски. Она – ни одного на языке Вольтера. Но в тот момент они поняли друг друга. Простая крестьянская ласка сделала намного больше, чем долгая и подробная речь.
— Мотья. – старательно выговаривал француз уде несколько дней спустя, а девушка хохотала.
— Я Матрена, слышишь?
— Ма-трё-й-на.
Позже он назвал свое имя – Бернар. Потихоньку, день за днем, Мотя узнавала все больше французских слов, а Бернар Шале – русских. Прошло три месяца, и они уже могли объясняться.
— Тебя и других увезут отсюда, — горестно сказала Мотя. – Мне в гарнизоне сказали. Если только…
Она боялась это сказать, а он ухватился за соломинку. Что: если только?
Надо было жениться. Немедленно. И француз решился без промедлений. Что им двигало? Опасения, что попадет из лазарета в тюрьму? Или, действительно, так понравилась русская девушка?
Но только весной 1813 года дворянин Бернар де Шарле принял православие в маленькой церквушке на окраине села. И на следующий день взял в жены деву Матрену. После этого молодая семья отправилась на поклон к дяде Моти, чтобы рассказать о случившемся. Это было воспринято с таким удивлением….
— Так Мотя что, теперь у нас дворянка? – хмыкали ее кузины.
Получалось, что так. Однако титул Бернара в России мало, что значил.
Его спрашивали – готов ли вернуться назад? Но он мотал головой. Наполеон пал, империя рухнула. Шале сказал, что будет жить в России.
Через своего поверенного в делах Бернар продал во Франции свой дом и некоторое другое имущество. На полученные средства они с Мотей купили особняк в Саратове и угодья за пределами города. Открыли лавку по продаже шёлковых французских платков, да придумали новую фамилию себе. Нет больше Шале! Есть – Шалевы!
Крестьянская ласка стала началом большого и очень хорошего дела. Шалевы торговали в Саратове, в Нижнем Новгороде и даже в Петербурге. Не гнались за оборотами, им всего хватало. Известно, что у Бернара и Моти родились шестеро детей, из которых выжили четверо. Два сына продолжили дело, а две дочери вышли замуж за русских дворян.
Шалевы успешно вели свои дела вплоть до 1917 года. А потом часть из них сгинула, один из Шалевых ушел с Колчаком, кто-то остался (но следы теряются), другие уехали из России. Обосновавшись во Франции, на своей исторической родине, они вернули себе прежнее имя – де Шале.
Их потомки живут в нескольких департаментах французского государства и по сей день.
И ничего этого не было бы, кабы не ласка крестьянки Матрены, на которую она не поскупилась для раненого французского офицера.
