— Не заробел бы жених, с такой-то богатой телом невестой, — соленые шутки — в традициях русской свадьбы. Невеста алела как маков цвет, а не отмолвишь — терпеть надо.
Статная высокая девушка повела плечами властно, видно было, что сила в этих плечах немалая, да и норов у невесты не смирный. Но жених только усмехнулся: его Васенька порядок знает, муж в семье глава, да и он сам силой не обижен.
Свадьбу играли под осень. Сычёвский уезд Смоленской губернии, хутор Горшков — место глухое, грибное, с торфяными болотами по низинам. Столы накрыли под старыми берёзами, прямо на траве, потому что в избе не развернуться — гостей набилось!
Невеста с русыми косами, уложенными короной, сарафан на ней алый, по подолу — белая узорочная вязь, работа матери. Та, говорят, слыла в округе первой мастерицей, бралась за любой заказ, но для дочери шила сама, не спала ночей, выводила каждый стежок с молитвой.
Жених сидел рядом, посматривал на молодую жену с тихой гордостью. Мужик он был крепкий, не из крикливых, но в хозяйстве твёрдый. В Горшкове крестьяне были государственные, казённые, барина над собой не знали, платили оброк в казну и сами вершили свой мир. Может, оттого и дух в них жил особый, шею гнуть и глаза прятать не привыкли.
Гудели за столами:
— Ну, Василиса, теперь ты за мужа держись, он у тебя мужик с понятием! Не посрами крестьянский род!
— Не посрамлю, — ответила невеста негромко, но за столом вдруг притихли. — Коли Бог даст, все будет по совести, краснеть за меня мужу не придется.
— Ай да княгинюшка, ай да лебедь белая! И жених у нас — князь, соколом глядит! — «величали» песельницы молодых, как издревле положено на свадьбах, когда любая невеста — княгиня, пусть и в домотканом сарафане. Свечи мерцали, отражаясь в начищенных до блеска самоварных боках, стучали ложки.
О муже Василисы историки до сих пор спорят, а память народная хранит обрывки. В одних сказаниях его звали Максимом, в других Дмитрием, в одном из источников промелькнуло даже отчество — Петрович. Сходились в одном: человек он был рассудительным, спиртного в рот не брал, держался степенно, оттого и уважали его, старостой выбрали на сходе.
Василисе, родившейся примерно в 80-х годах XVIII столетия, к моменту, когда ее настигла слава, было немного за 30, в округе звали «умной головушкой», под стать мужу была жена. Предположительно старостиха родила пятерых деток, но имен и судеб крестьянских отпрысков история не сохранила.
Стояло погожее лето 1812 года, хлеба колосились, и никто не ждал беды. С первыми июньскими грозами пришла беда — вторжение Наполеона Бонапарта. В середине августа война докатилась до Смоленщины. Великая армия, самая сильная в Европе, шла к Москве, сметая всё на своём пути. Сычёвский уезд оказался прямо на пути французов. Хутор Горшков стоял недалеко от дороги, не миновала его беда.
За давностью лет правду уже не отделить от легенды. Одни рассказывали: нагрянули французы, потребовали продовольствие. Староста, муж Василисы, отказался, и его зарубили на глазах у жены. Василиса проводила мужа в последний путь, отгоревала девятины, а на десятый день, когда враги вернулись, встретила их хлебом-солью, напоила, накормила.
— Опозорила ты свой род, Василиса! — плевались односельчане.
А ночью полыхнула изба старостихи вместе с запертыми в ней мародерами, а те, кто клял женщину, прощения просили.
Есть и другая версия, что муж Василисы не погиб. Осенью того же года, когда крестьяне уже вовсю ловили французов и отправляли в город, староста повёл партию пленных в Сычёвку. В его отсутствие крестьяне привели ещё нескольких захваченных, тогда Василиса, взяв косу, верхом погнала пленных в город. Чудную русскую женщину с косой захватчики не посмели ослушаться.
— Мужики воюют, — говорила Василиса односельчанам. — Остались мы, бабы, да старики, да дети. Но неужто мы врагу землю свою отдадим? Кто за поруганную честь постоит?
И потянулись к ней люди: кто с вилами, кто с топором, кто с косой. Детишки с рогатинами пристроились. Так появился отряд Василисы Кожиной.
Современники рассказывали: партизаны Кожиной нападали на обозы, перехватывали французских фуражиров, громили отставшие группы солдат. Вооружившись сначала тем, что было под рукой — косами, вилами, дубинами, — крестьянки скоро добыли и французские ружья, и сабли. Но сама Василиса неизменно выходила на бой с косой в руках.
В журнале «Сын Отечества» в том же 1812 году появилась заметка, которую потом перепечатали во многих изданиях. Её автор — местный купец, своими глазами видевший старостиху в деле:
«Один здешний купец, ездивший недавно из любопытства в Москву и её окрестности, рассказывает следующий анекдот, которого он был свидетелем. Староста одной деревни Сычёвского уезда повёл партию пленных в город. В его отсутствие крестьяне привели ещё несколько человек французов, захваченных ими, и отдали их старостихе своей Василисе для отправления куда следует. Василиса собрала крестьян, села верхом на лошадь, взяла в руки косу и, разъезжая вокруг пленных, кричала важным голосом: „Ну, злодеи французы! Во фрунт! Ступай, марш!“»
Купцу запомнилось и другое. Один из пленных французов, офицер, возмутился, что ими командует простая баба. Отказался подчиняться, крикнул что-то злое, развернулся. Василиса не стала повторять дважды. Она подскочила к ослушнику и… не подвела силушка, а рука с косой управляться привыкла. Как спелый колос свалился враг к ногам Василисы.
Старостиха обвела оставшихся пленников тяжёлым взглядом и проговорила, не повышая голоса:
— Всем вам, ворам, собакам, будет то же, кто только чуть-чуть зашевелится! Уж я двадцати семи таким вашим озорникам сорвала головы! Марш в город! Пленные покорно пошли.
Была у Василисы Кожиной и другая сторона. Не только гнев, но и милосердие. Однажды её люди захватили обессиленного, раненого француза. Он был так слаб, что не мог стоять на ногах, бредил, плакал, просил смерти. И Василиса велела его не добивать, а выходить. Отогрели, накормили, одели. Когда солдат поправился, его отпустили с наказом передать своим, что не звери русские люди, что и врагу, если он человек, жизнь даровать могут.
Через год после войны в Горшков приехал господин в дорогом сюртуке. Это был тот самый спасённый француз, разыскал Василису, чтобы поклониться ей в ноги, а уезжая, оставил кошель с золотом — подарок от его молодой жены и маленького сына, которые, как он сказал, благодаря Василисе не остались сиротами.
Молва о старостихе из Горшкова дошла аж до Михаила Илларионовича Кутузова. Легендарный полководец, который уже принял на себя командование русской армией, пожелал увидеть легендарную крестьянку.
Фельдмаршал расспрашивал Василису о том, как воюют крестьяне, как ловят французов, как кормят свои семьи. Женщина отвечала толково, без лишнего смущения, по-деловому. Михаил Илларионович был доволен.
— Такие, как ты, — сказал он на прощание, — и есть наша главная сила.
После изгнания Наполеона из России о подвигах Василисы Кожиной узнал император Александр I. В 1813 году, по некоторым данным, она была удостоена медали на Георгиевской ленте и денежной премии в пятьсот рублей. В том же году художник Александр Смирнов написал её портрет.
На картине на старостихе нарядный салоп, на груди — медаль, о которой спорят историки по сей день: была ли она вручена на самом деле или же художник пририсовал её, желая подчеркнуть заслуги героини. На обороте полотна Смирнов оставил надпись: «Партизан 1812 года Василиса Кожина. Большую сделала для России пользу».
О дальнейшей жизни Василисы Кожиной известно немного. Одни утверждают, что дожила старостиха в родимом Горшкове до глубокой старости, окружённая детьми и внуками; другие сомневаются, что она вообще существовала, считая рассказы вымыслом, народными легендами.
Возможно, Василиса Кожина — образ собирательный, воплотивший в себе подвиги многих русских женщин, поднявшихся на защиту Родины в тот грозный год. Но разве это умаляет правду? Война 1812 года стала поистине Отечественной, потому что воевал весь народ. И среди них была не одна крестьянка, которая Родину защищала, избу свою, пашню, женскую честь и детишек малых.
В 1813 году художник Алексей Венецианов создал лубочный рисунок, разошедшийся по всей России. Назывался он: «Французы голодныя крысы в команде у старостихи Василисы». На картинке дородная баба с косой гнала перед собой тощих, оборванных французов.
В честь Василисы Кожиной названы улицы в Москве, Сычёвке, Можайске. Её имя высечено на памятных досках Смоленщины и в Храме Христа Спасителя среди тех, кто покрыл свое имя славой в Отечественную войну 1812 года.
Война сделала женщину воином и символом несгибаемого русского духа: «Большую сделала для России пользу». И больше, наверное, ничего не нужно добавлять.
