От запаха ладана ее мутило, но Прасковья знала: надо держаться. Седой мужчина, стоявший рядом с ней, недовольно поджимал губы. Всем своим видом он показывал, что его вынуждают идти на этот шаг. «Ишь, — болтали кумушки, — как дитеночка-то завести – так первый. Как к алтарю вести – так ему не по нраву!». И в этом была горькая правда. Прасковья, которая приносила брачные обеты, снова была в тягости. Живот у невесты не заметил бы только слепой.
Она сказала ему:
— Не женишься – уйду!
И на этот раз Прасковья не шутила. Глаза ее горели ярким огнем, дышала она жарко, тяжело. Не услышав ничего в ответ, медленно пошла собираться. А перед глазами стоял образ Володеньки – ее светлого мальчика, который воспитывался в семье пожарного.
— Сама во всем виновата, — хмуро обронила экономка.
Но Прасковья даже не обернулась. Она хотела только одного: бежать из этого дома, который она когда-то так полюбила. И ведь могла быть в нем очень счастлива!
Прасковья принадлежала к обедневшему дворянскому роду, каковой жил в Кашире уже лет сто, а то и больше. У семьи хватило денег, чтобы отправить ее учиться в пансион. А когда девушка покинула стены учебного заведения, то узнала – родной дом продан. Отец даже побирался, а потом получил угол (из милости!) у своего родственника, Павла Семеновича Кишкина. Мать покинула этот мир еще когда Прасковья училась.
— И мне на поклон к Павлу Семеновичу идти? – спросила Прасковья.
Ответа на этот вопрос не было. Девушка мечтала устроиться гувернанткой в хороший дом, но ведь нужны были рекомендательные письма! Просто так бывшую пансионерку не приняли бы никуда. Значит, сначала следовало обрасти приличными знакомствами среди тех, кто мог бы ее порекомендовать. И, вздыхая, Прасковья постучалась в дом все того же Кишкина.
Отец говорил, что Павел Семенович – ее двоюродный дядя. Он был человеком в летах, с белой седой головой, вдовый, имевший взрослых детей. Окинув небрежным взглядом племянницу, пообещал, что обижать не будет. Пусть остается. Ему надобна белошвейка и горничная в одном лице (так экономнее), вот пусть бедная родственница и послужит.
Как можно было возразить? Прасковья взялась за дело. Иголкой и ниткой она владела, как опытная мастерица. Убирала в комнатах легко и даже с удовольствием. Напевала при этом, расставляла по комодам запыленные статуэтки, с любовью собранные бывшей хозяйкой…
Павел Семенович не мог налюбоваться на нее. Свежая, как роза. Цветущая, веселая, молодая! Как прошла его молодость? Да все в делах, все на службе. Не успел толком насладиться своими вешними годами, а когда спохватился, было уже поздно: женат, с детьми, с положением…
Но появление Прасковьи изменило все. Присматриваясь к ней, Павел Семенович все больше убеждался: о такой девушке он и мечтал когда-то давно.
Она не знала, как правильно себя вести. Отец одобрительно кивал: надо угождать Павлу Семеновичу! Он – благодетель. Но в глубине души Прасковья понимала, что поступает нехорошо. Что любезности и ласки, которые ей расточает Кишкин, надобно немедленно отвергнуть. Но тогда возникал закономерный вопрос: что будет с ней? Куда она пойдет? Сама еще может устроиться, а ее старенький отец?
Она терпела и старалась делать вид, что ей по душе ухаживания Павла Семёновича. А потом узнала, что ждет ребенка. Это открытие так потрясло бедную девушку, что она была готова разрыдаться.
— Ничего, — сказал барин, — пристроим.
Прасковья была убеждена, что Павел Семенович хочет дитятко оставить при себе, дать ему образование, найти нянек… Но, когда пришел ее час рожать, отправил ее в дальнюю губернию, а потом новорожденного малыша забрали у матери и отдали на усыновление. Никакие мольбы не помогали…
Она превратилась в подлинную рабыню своего благодетеля. Работала на него, была ему тайной женой. Взрослые дети догадывались о характере отношений Павла Семеновича и Прасковьи, но закрывали на это глаза. Раз в детской не появлялись дети, значит, не было проблем с их наследством. А раз так — пусть папенька забавляется!
— Я беременна! – говорила Прасковья.
И ее снова отвозили подальше от Каширы…
Когда 3 июля 1905 года родился Володенька, светловолосый мальчик, похожий на ангела, Прасковья горевала особо. Этот ребенок казался ей посланным небесами, а его отняли от нее, да отдали на усыновление пожарному. Грубый простой человек, по мнению безутешной матери, не мог дать ребенку и части той любви, которую она расточала сама…
И снова узнав, что тяжела, Прасковья пришла к Павлу Семеновичу.
— Или женись на мне, или я уйду! – резко произнесла она.
Он не был готов к такому отпору. Бормотал что-то про их давнюю договоренность. Не верил, что Прасковья уйдет. А когда она пошла собирать чемоданы, то испугался. С ней, такой ласковой, доброй, заботливой, было намного лучше. Уйдет она – кто заменит? Да и привык о н к ней… Посомневавшись некоторое время, Кишкин принял решение: женится.
Вот и вышло, что шла Прасковья к алтарю, а под платьем хорошо виднелся живот у невесты. Но самое главное: после свадьбы забрали домой Володеньку. И усыновили.
«Определение окружного суда от 18 ноября 1913 года внебрачный сын супругов Статского Советника Павла Семеновича Кишкина и его жены Прасковьи Михайловны – Владимир признан узаконенным сыном вышепоименованного супруга Кишкина…».
История Володеньки известна: он вырос и поступил в кадетский корпус. Правда, вскоре произошла революция, и доучиться ему не получилось. А еще переболел тифом… Будучи сыном зажиточного человека, оказался осужденным на 5 лет за контрреволюционную деятельность. Отправили его в лагерь на строительство Беломорканала. И оттуда он вернулся на 2 года раньше за примерное поведение. В годы Великой Отечественной, работая в тылу, он скончался.
Судьба других детей Прасковьи неизвестна. А она сама до самого последнего вздоха оставалась со своим пожилым мужем. Ухаживала за ним, после его кончины продолжала жить в том же доме, правда, «уплотненном». Она закрыла глаза навеки уже в 1930-е, оставаясь в Кашире уважаемой дамой.
